Всеволод Некрасов / Творчество / Статьи / Объяснительная записка

Объяснительная записка

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

 

 

 Поэзия не пророчество, а предчувствие.

 Осознанные предчувствия

 не-действи-тельны.

Я.А.Сатуновский

В антологии русской поэзии (Белград. «Просвит» 1977) сказано: пытается подражать поэзии западной, конкретной и визуальной» [1] . Вот смысл самой, кажется, авторитетной характеристики, какую мне когда-либо выдавали. После этого что и оставалось, как не заняться визуальностью уже вплотную (непринужденно отнеслись и к стихам — за свои стихи напечатанное там признавать не могу). На деле же, как и большинство, с конкретистами я познакомился в 64 по статье Льва Гинзбурга. Но к тому времени были у меня уже те же «Рост», «Вода», «Свобода», кое-что Броусек даже успел напечатать в чешском «Тваж». А у других было, пожалуй, и поавангардней. В общем, Сатуновский, Холин, Сапгир, мы с Соковниным про группу «47» в свое время не знали. «Группа конкрет» — чистый вымысел. Были бы группы, их бы назвать «57». «59». До конкретности и до кому чего надо доходили больше порознь и никак не в подражание немцам, а в свой момент по похожим причинам. Этот приоритет каждый бы уступил, думаю.

Взять повтор — не немцы же его выдумали. Повтор древней языка, у всех свой (а у меня, к примеру, кажется, еще и от Окуджавы, его лирической настоятельности — сам гитарой не владею, как быть. Ну и само собой — Хармс). Но многократный повтор неизбежно выводит в визуальность: его приходится решать на листе так или иначе. А патенты кто же оспаривает.

Действительно ведь, такого конфуза — и речевого конфуза — никакие футуристы не припомнят. «Кричать и разговаривать» нечем было не то что «улице», а хоть бы и мне. А как хотелось: еще бы. При том, что шум, крик, Евтушенко, Вознесенский был устроен истошный — тоже симптом. И для таких всяких слов (их мода ретро нынче не носит — требование нового языка, например) — не знаю, были ли когда резоны серьезней. И новенького — да, конечно, но иного, главное, невиновного. Не сотворять — творцы вон чего натворили — открыть, понять, что на самом деле. Отрыть, отвалить — остался там еще кто живой, хоть из междометий. Где она, поэзия. И морока тоже. Опять ремонт этот, опять жмись, вникай до элементов. Зато без дури. Сколько сами успеем, пригодится кому, спасибо скажут — и такое было, помнится, чувство. Теперь нет. Чувств таких нету. Да и спасиба не слыхать. Совсем не то слышно. Почему Лифшиц не модернист? [2]  Будто «модернист» — вероисповедание какое. Будто Лифшиц правда может знать, кто бы он был, кабы и правда Лифшиц был кто-то. А там и вовсе кузькина мать за богородицу. И стих звучит, звучит — проблем как будто не было. Будто. Будто так уж и звучит сплошь, а не кажется. Будто взять, прикрыть ремонт на обед (как бы) — и лады, и хватит больше ремонту, надоел. Наконец-то мы без помех предадимся всему такому — истинному. Высокому и сурьезному. Сразу главному. Духхховному, во. Это другим пойте. Дело хотя бы знать — тебе и истина. А так — липа. И еще одна, и всё та же. От дела в веру лытать. И вера — дело, да еще какое, только литература — не вера, а тогда уж — обращение в веру, и каждый раз сызнова. И духовное там или как там его — в нашем этом деле не специальное ведомство, где распоряжаются, ба, духовные все лица — бывш. романтики и романтички — не отдельный сюжет, вещь, птичка: хвать — и в шляпе, а качество, а птичкин полет.

Выверяется речь, и разница не между жестом, мимикой (для глаза) и интонацией (для слуха), не между «авангардом» и остальными, а разница между «Иваном Денисовичем» и «Матрениным двором». Там что ни фраза — и проблема, и решение проблемы, и всё доказывается здесь же, в тексте. А «Двор» — его опять уже изволь брать на веру.

По-моему, простые пары двустиший, скажем, могут выглядеть куда как выразительно: так и видишь, как слово рождается не из инерции стихового потока, а из молчания, паузы, того, что за речью [3] . И все-таки, где начинается визуальность как принцип? Очевидно, там, где плоскость листа не просто привычный способ развертки текста — линии, а именно плоскость со всеми ее возможностями. Где текст ветвится, вспучивается под нагрузкой, выбрасывает побег. И в ход идут такие сноски [4]  (или такие скобки). Где возникает идея преодолеть косную временную последовательность, принудительность порядка в ряде — идея одновременности текста («сказать всё сразу») и множественности, плюралистичности. Здесь застаем сам момент перехода временного явления в пространственное, и есть надежда как-то выявить возможности того и другого во взаимодействии. И для меня, пожалуй, самое интересное — пока здесь, на этой грани. Слава смелому (смелому Д.А.Пригову, например), но сам побаиваюсь, двигаясь дальше, влететь с ходу с машинкой и шариком в собственно изобразительное искусство. Вообще избегаю форсировать метод, избегаю нажима. Лучше понимаю усилие, нераздельное с расслаблением — такое уж воспитание. Ловить живое по молекуле — чуткость требовалась: тоже усилие, но не то, когда в ушах звон. Звездочку различить глядят чуть-чуть вбок. «Это не супрематизм, это при помощи супрематизма,» — сказал, помню, Вейсберг по какому-то случаю. Пусть будет даже не «при помощи», а «по поводу» той же визуальности или конкретизма, концептуализма. Что такое изм и кто его видел? Выяснить собственное отношение с методу и будет, собственно, метод.

В общем, когда пространственность образов нашей речи проявляется в графике текста функционально, работая на восприятие, — тогда, очевидно, и можно говорить о поэзии для глаза. А психолог скажет, что пространственно-предметные ощущения присущи речи никак не меньше, чем цветовые — вспомним знаменитую «азбуку цветов» [5] .

«Красное словцо» не значит по-русски «слово красного цвета». «Вставить слово» значит то, что значит. Т.е. визуальность текста понимаю прежде всего как выраженную пространственность речи.

Характерное пространственное мышление у Мандельштама с теми же «тройчатками». А вообще отнюдь не мечтаю, чтобы вместо «хорошие стихи» говорилось «пространственные стихи». И как понимать пространственность? «Пространство, которое не есть расстояние» (Булатов) — так его в Есенине сокрыто не меньше, чем, скажем, Белым демонстрируется. Но поди выйди в него, в такое сверхпространство. Обычно же, чем выраженней визуальный образ текста, тем скорей, очевидно, будет он и более частный, а то и внешний, случайный. Что, однако, не отменяет еще визуальности, не отменяет же косность слова вообще поэзию. Всё равно настоящий дом речи, дом стихов внутри нас: там они живут, они знают как. И работают. Бывает, что текст можно записать сноской, можно схемой, а можно так [6] , и это тоже будет комедийное новшество. Читайте Льва Рубинштейна (есть два Рубинштейна). Из современников лучше всего чувствую пространственность, пожалуй, в стихах Айги и Сатуновского. У Айги отношения текста с полем, речи с неречью драматические, наверное, как ни у кого. «Бог белеет вьюгой» — серьезное дело, нажитое. И идет текст, редколесье — Подмосковье, не то Поволжье. И что-то будет. Айги знает чисто словесные удачи, да еще какие: «…Что она была мама». Но белое поле — субстрат трех языков сразу — оспаривает слово с самого начала, вообще любое данное слово. А слово живет, напрягаясь, и не тем, что непременно заявляет о себе как удача. Сам-то я привык цепляться за удачи, как я их понимаю, по возможности из ни исходить, но после Айги «удача» уже всегда под вопросом.

У Сатуновского же пространственность самая активная: текст не проходит перед глазами, поперек зрения, а, всплыв откуда-то, движется прямо на тебя пиком вперед, точкой. Ловится самый миг осознания, возникания речи, сама его природа, и живей, подлинней такого дикого клочка просто не бывает — он сразу сам себе стих.

 — Дорогой Матусовский!

 — Дорогой Хелемский!

Дорогой Юшкин

Вак Флегетонович!

это было недавно,

это было давно…

Все встают —

Все поют. 

 

Почему, откуда это так здорово? Спросите у меня чего-нибудь полегче. «Нас толкает тихонько под локоть // И подумав, толкает опять» — хороши стихи бывают у Кушнера (я серьезно), и толчок прямо так и слышишь, но все-таки раз увидеть, как оно это делает — толкает — живьем, не обязательно анапестом — согласитесь, тоже чего-нибудь стоит: «Одна поэтесса сказала: «Были бы мысли, а рифмы найдутся» (С этим я никак не могу согласиться.) Я говорю — нет — были бы рифмы, а мысли найдутся. (Вот это другое дело.) (Сноска) Ничего подобного. Это одно и то же». Оказывается, тут дверь. Открылась — и вот оно что я говорю на самом деле. Почти классическая конкретистская регистрация речевого события, явления (как, скажем, вывесок, заголовков и т.п.) — только речь внутренняя — и еще чуть глубже. Само событие как момент выхода в иномерность, точка нарушения. Не так кристалл, как сучок. Не знаю, кто еще так умеет ловить себя на поэзии [7] . По-моему, мои все сноски от этой (год примерно 65). «Не откровение, а всего лишь наглядное пособие», — сказал про глобус Кассиль, кажется. Что ж, сказал неплохо. Вопрос только — а точно ли, что пособие никак не может оказаться откровением? Откровение — это что, жанр? Особенно если пособие — да, наглядное.

 

[1]  Не от переводчиков ли ветер дует? Переводчики — они ведь в точности знают, что всё сущее — перевод с какого-то, и оригинал написать невозможно. И не спорьте с ними: они сами пробовали и у них не вышло. А перевод у нас — престиж, клан. У кого же и перевода не вышло — усиливается в теории перевода — понятно, тут уже степень — выше некуда. Эткинд етс и т.д. Культура и традиция — так это называется. Называется — то есть сами изо всех сил так себя называют. А что им еще остается?

[2]  «Почему я не модернист» — «К понятию гения» 66-69, Москва, Лифшиц и сразу же Палиевский. Тут как тут. Толкуйте о второй культуре. Не угодно ли — о второй расправе (не расправа — расправочка по нашим понятиям. Зато какая красивая), о тесной сплоченности местной передовой общественности вокруг кормушки, да как Лакшин Володя Селянинович, Борис Абрамович, Давид Самойлович показывали дорогу начальству — наперегонки, при всей их солидности. В каких словах и выражениях удобней им трактовать, что будто нас — нету. Во всяком случае, что мы такие не в счет. И не успело стать совсем хорошо не-модернистам (антиформалистам), вдруг на голову — Молодая Лейб-Гвардия. Откуда?

[3]  См. об этом: Журавлева А.И. Стихотворение Тютчева «Silentium!» (К проблеме «Тютчев и Пушкин») в кн.: Замысел, труд, воплощение. М., 1977.

[4]  «Чем продолжительней молчанье, тем удивительнее речь.» Но продолжительность линейная, и если это впрямь всё так четко, по всем правилам математики выйдет, что чем молчанье обширней, тем речь должна быть удивительней в квадрате…

[5]  Если по этому случаю немедля составить «алфавит идеограмм», навряд ли кто поверит в такую наивность — сто лет все-таки недаром прошло. И всё же одна идея заявляет о себе снова и снова, так что само собой складывается что-то вроде знака. Имею в виду простейшую фигуру удвоения, когда часть текста норовит отделиться и всплыть, стать рядом, наряду с другой частью — и ничего с этим не поделаешь. Вот так же, говорят, устроены и работают и две половины человеческого мозга. Иногда это двойственность, а иногда парность. Тут и начинается не текст-вещь, а текст-ситуация. И возникает пространство возможностей и отношений, диалога. Текст взвешен, поле решает. Уж давно дело было. Выступал поэт Т., читал свою первую и лучшую, по-моему, книжку. Кто-то давай разоблачать Т. как полагается: «думаете сидеть между двух стульев» и т.д. «Хотел бы нормально стоять и передвигаться на обеих ногах», — отвечал раненный в ногу Т., и целостный товарищ успокоился.

[6]  А если произнести можно — чего еще надо? Не забыть только.

[7]  Так уж и говорил «одной прозой», так уж за всю жизнь и не вымолвил ничего человек из поэзии. Ох, а не надули ли опять г-на Журдена учителя? Народ такой, ненадежный. И наипаче — пророки.

 

1979 —1980