Всеволод Некрасов / Работы А.И.Журавлевой и В.Н.Некрасова для ВТО / Отчет А. И. Журавлевой и В. Н. Некрасова о командировке в музей-заповедник А. Н. Островского Щелыково 27–30 сентября 1985 г.

Отчет А. И. Журавлевой и В. Н. Некрасова о командировке в музей-заповедник А. Н. Островского Щелыково 27–30 сентября 1985 г.

 

 

За время пребывания в Щелыкове мы выполнили все поручения Кабинета драмтеатров, включенные в наряд-заказ (см. справку-подтверждение). Кроме того, мы осмотрели чрезвычайно удачно отреставрированную летнюю Никольскую церковь в Бережках и имели обстоятельную беседу с директором Дома творчества Б. А. Колесниковым и его заместителем по научной работе А. А. Шмелевым как о ходе работе по подготовке новой экспозиции театрально-литературного музея, так и о перспективах работы заповедника в целом. Эта беседа была чрезвычайно содержательной и оставила у нас самое отрадное впечатление об атмосфере глубокой заинтересованности обоих руководителей в делах всего музейного комплекса, о творческой атмосфере, создающейся в Щелыкове. Несмотря на хозяйственные трудности, связанные с ремонтом здания и обеспечением планируемой экспозиции необходимыми строительными материалами и Б. А. Колесников и А. А. Шмелев уверены в возможности их преодолеть и достойно встретить приближающуюся юбилейную дату Островского.

Художник А. Б. Субботин ознакомил нас с рабочими эскизами непосредственно на месте развертывания будущей экспозиции.

В рецензии на план экспозиции мы писали о несомненной добротности, замечательной проработанности этого плана и вместе с тем о некоторых проблемах, которые, как нам уже тогда представлялось, могут возникнуть в его практической реализации в конкретных условиях щелыковского музея. И поездка во многом подтвердила наши впечатления от плана и отчасти – опасения.

Щелыковский музей – литературно-театральный, то есть идея обоюдности, взаимодействия литературы и театра закреплена уже в самом его названии. Идея непременного присутствия театра в буквальном смысле слова оказывается заложена в самом здании, его конструкции и архитектуре – без капитальной перестройки никуда не уберешь ниши-выгородки большого зала, а ниши эти – конечно, в первую голову – театральные сцены. «Игрушечные», но в то же время «как настоящие». В этом их основной, так сказать, «трюк». Этим они прежде всего и интересны. Эти ниши, конечно, куда меньше самой маленькой сцены – и только поэтому они помещаются сразу по четыре, по пять в ряду в одном зале музея. Но одновременно – и это самое важное – они достаточно велики для стоящего рядом с ними посетителя, чтобы создавать впечатление «почти настоящей сцены»: они соизмеримы с человеческим ростом; «впускают» в себя человека, туда можно, воспроизводя интерьерную декорацию, поставить настоящую мебель и т.д., то есть они не макетны – и это главное. Какой еще музей в состоянии показать посетителю сразу десяток сценографических решений – не в крошечном макетном масштабе, не на картинке, а как бы в натуре, в натуральную величину, максимально сохраняя полноту художественного воздействия?

Разумеется, не всем выгородкам изображать непременно театральную сцену. И уголок купеческого быта, и уголок актера, сооружаемые сейчас в Щелыкове, кажутся нам в принципе очень интересными. В принципе, ничто, конечно, не мешает использовать стенки-выгородки и просто как обычные экспозиционные стенды для увеличения площади и фронта экспозиции – хоть это и может уже грозить некоторой обедненностью решения, скучноватостью: стенды ведь недолго нагородить в любом, самом безразличном помещении. Но все-таки если в театральном музее сделаны – и капитально сделаны – две шеренги таких вот помещений без четвертой стены, пытаться вовсе не видеть в этих помещениях-выгородках именно сцену, живой образ театра, каким театр предстает зрителю – это нам кажется просто неестественным. Эти выгородки все равно будут хотеть быть сценами, и снова и снова заявлять об идее театра, заложенной в самой конструкции здания-музея, покуда здание остается таким, как оно сделано. Мы понимаем, что предыдущая экспозиция, целиком и полностью исходившая наоборот именно от «сцен» в этих выгородках, была, в общем, неудачной. И мы в свое время писали об этом достаточно определенно. Но плоха эта экспозиция была, по нашему убеждению, отнюдь не тем и не потому, что в выгородках были сделаны «театры», сцены, а потому, что сделаны эти сцены были по большей части плохо, наспех, безразлично и приблизительно, хотя были среди них и удачные решения: лобановские «Бешеные деньги» или позднее сооружение «на бойком месте» Липецкого облдрамтеатра. Главным же, самым бедственным недостатком прежней экспозиции оказалось то, что при очевидной неудачности она просуществовала практически неприкосновенной 12 лет и, конечно, вусем надоела донельзя. И очевидно, в глазах многих успела убить и скомпрометировать что только могла – в том числе и «театры» в выгородках, и даже чуть ли не вообще всё театральное: например, костюмы как экспозиционный материал. Мы, например, столкнулись с мнением, что костюмы актера в роли, лежащие или висящие в витрине-шкафчике, – такой привычный, непременный элемент всякой театрально-музейной экспозиции (и всегда, надо добавить, вызывающий интерес посетителей) – это неэкспозиционно. И не то, чтобы недостаточно интересно – нет, скорее несерьезно как-то, отвлекает от главного и нарушает строгость вкуса. Также, оказывается, нежелательна и фотография – если только она не подлинная (то есть муляж подлинной), а элемент оформления. Слайд – тем более. Это все-таки кажется странным. По-человечески можно понять стремление сейчас уйти как можно дальше от неудачного предыдущего оформления музея, и все-таки нельзя не заметить, что намечается явный перегиб, крайность.

Мы уже писали о том, что при всей добротности и солидности плана экспозиции он скорей может служить в конкретных условиях щелыковского музея основой, чем буквальным и детальным руководством. Его авторы – люди очень опытные, знающие и добросовестные, но какими бы асами своего дела они ни были, само это дело применительно к щелыковскому музею с его зданием и фондами неизбежно в чем-то принципиально меняет характер. Существует проверенный долгим опытом, устоявшийся, классический, можно сказать, тип музейной экспозиции. Тут всё отработано, давно найдено и пройдено, многое просто подразумевается. Например, художник здесь по большей части – все-таки лишь оформитель, исполнитель задуманного экспозиционером задания. Самого характера, образа помещения экспозиции здесь никто не ищет и не выясняет – образ этот давно выяснен, традиционен, близок к образу жилого помещения с анфиладой комнат более-менее привычной высоты и размеров. Такие литературно-художественные или общественно-политические музеи и помещаются обычно в особняке или бывшей жилой квартире. Часто в той или иной степени им присущ мемориальный характер, и когда в таком-то городе открывают, скажем, музей такого-то писателя, родившегося здесь или писавшего, то, имея план помещения и зная хотя бы по описанию фонды будущего музея, опытный человек практически может составить конкретный и вполне качественный план экспозиции, даже не выезжая на место. Художнику и остальным останется только этому плану следовать. Но и в таком случае творчески активный художник может многое подсказать, а иной раз и переменить в лучшую сторону.

Что же до щелыковского музея, то, по нашему убеждению, чем больше прав будет здесь у художника, тем лучше будет для экспозиции. Разумеется, какой текст, предположим, висит на стенке – это в компетенцию художника не входит. Но как подать этот текст, как его оформить, может ли текст висеть на этой именно стенке – это все-таки естественней решать художнику скорей, чем кому-либо еще. И когда художник озабочен, разрешат ли ему на этой стенке оставить панораму Москвы (как было при нас) – это все-таки кажется очень странным.

На наш взгляд, щелыковский литературно-театральный музей – случай, прямо противоположный описанному выше классическому, привычному музею. Тем более, что в трехстах метрах по соседству – самый классический, самый настоящий прекрасной сохранности мемориальный дом-музей Островского – тот самый музей-дом, где, что называется, и стены помогают, внушая посетителю интерес и уважение. И пытаться в чем-то повторить его литературно-театральному музею невыгодно и невозможно. Он не жилой дом, а строение, сооруженное специально. В силу разных причин несколько скомпрометированное, однако явно имеющее свой какой-то характер. Это сразу видит посетитель уже снаружи и ждет чего-то неординарного. Помещение, здание, невыясненного покуда характера и возможностей, и выяснить их так или иначе могут только те, кто практически делает экспозицию здесь, сейчас, на месте: выставляют и вешают одно, другое там, здесь и видят своими глазами, что получается – годится или не годится. И лучше всех видит, естественно, художник: видеть лучше других и есть, собственно, его специальность. Как и чем увлечь, заинтересовать зрителя, подманить его, облегчить ему восприятие и запоминание материала – естественная сфера художника. Можно, наверное, постараться максимально нейтрализовать характер помещения, постараться подойти к нему как к некоей экспозиционной площади – и только – как если бы это был, скажем, один из стандартных павильонов выставочного комплекса в Сокольниках. Можно – во всяком случае, в чисто техническом смысле слова. Но едва ли это лучший выход из положения. Из тесных экспозиционных выгородок захочется выглянуть, посетитель станет разглядывать не экспонаты, а конструкцию сводов; воздух, большое верхнее пространство обязательно будет отвлекать, выманивать из тесных закоулков, то есть здание может показаться интересней экспозиции, входя с нею в противоречие. А накрыть выгородки сплошным низким потолком (была и такая мысль), приблизить всё к привычным жилым масштабам – есть риск разочаровать, прямо-таки травмировать посетителя, который, взойдя по лестнице в высокий затейливый терем, попадет в какие-то катакомбы. Спокойствия жилой комнаты тут трудно ожидать уже потому, что в «комнатах» не будет окошек… Словом, если пытаться жестко действовать по классическим образцам, стены этого дома, похоже, не только не будут помогать – могут прямо-таки активно мешать… И едва ли можно, думается, рассчитывать поладить с этим зданием, выяснить его экспозиционные возможности, создать такие возможности, найти самый тип музея (а задача, по сути, стоит именно так) иначе как практически, на месте, пробуя разные конкретные решения и возможно меньше связывая себя жесткой регламентацией. И, на наш взгляд, лучше быть готовыми к тому, что по-настоящему музей (не данная конкретная экспозиция, а именно музей) получится не сразу. При таком богатстве и разнообразии фондов, при уникальных возможностях, о которых говорит самый объем зала, а с другой стороны, помня опыт предыдущей экспозиции, трудно сразу ожидать каких-то оптимальных решений. Да и нужно ли искать, требовать какой-то окончательности, завершенности? Не значит ли это запланировать заранее основной порок прежней экспозиции – закостенелость?

По крайней мере один раздел экспозиции в принципе должен быть открытым, гибким – раздел, посвященный современному театру. Тут, очевидно, с самого начала должна предусматриваться возможность текучей, сменной экспозиции. Но, по нашему мнению, чем шире такие возможности распространятся на всю выставку, тем лучше. Чем живей, пластичней будет его жизнь, тем больше он будет давать посетителю. Сама возможность так бросаться из крайности в крайность – когда от прежней «театральной» экспозиции в нынешней сугубо, строго «литературной» (не по составу экспонатов, а по общему стилю экспозиции) не оставлено, если не ошибаемся, буквально ни одного экспоната – говорит о том, что возможности фондов намного превышают возможности экспонирования. Вдобавок фонды растут, не могут не расти. Это естественно для музея, но это же естественно требует обновления экспозиции – и не по двенадцатилетнему циклу, а по возможности в рабочем порядке – чтобы у каждой единицы хранения был свой шанс побыть в экспозиции, проветриться и порадовать посетителя. Необходимо поэтому именно сейчас, работая над этой выставкой, предусмотреть скрытые экспозиционные площади, чтобы в дальнейшем не потребовалось новых крупных материальных затрат, на которые, конечно, трудно рассчитывать достаточно часто. Если экспозиция будет достаточно динамична, изменчива, сама собой отпадет и одна щекотливая и нелегкая проблема, возможно, в чем-то способствовавшая «замораживанию» музея на 12 лет. Вопрос в том, какие из современных постановок представлены в музее, потеряет остроту – в идеале можно было бы в той или иной форме «пропускать» через экспозицию все постановки пьес Островского – очевидно, при заинтересованности и помощи авторов постановок. Конечно, всё это предполагает активную, творческую работу музея – и тут мы подходим к самому главному в нашем отчете.

Мы понимаем, что пробыли в Щелыкове недолго, всего четыре дня, и впечатления наши могут быть поверхностными, но все-таки, сравнивая две предыдущие поездки в музей с этой, хотим сказать: нам показалось, что сейчас в Шелыкове как-то легче дышится. Интересные, даровитые и знающие люди работали в музее и раньше, и в прошлый приезд мы застали почти тот же состав, но сейчас мы увидели сработавшийся коллектив людей, увлеченных одним делом. Ничего похожего на скованность, с которой эти люди ходили четыре года назад по экспозиции, сделанной не ими и особо теплых чувств у них, в общем, не вызывавшей. Сейчас музей, фонды ожили для них, они освоились, знают материал по-настоящему, их интересно слушать. Было интересно нам – очевидно, будет и посетителям. Словом, у музея наконец-то появились хозяева. Это и показалось нам самым главным, самым ценным в сегодняшнем Щелыкове. Вероятно, это результат не только работы над новой экспозицией, но работой этой сотрудники музея, по нашему впечатлению, увлечены. К тематико-экспозиционному плану они относятся творчески, что показали обсуждения его, которые велись при нас в музее. Так, при анализе плана зав. Экспозиционным отделом верно обратила внимание на некоторую композиционно-смысловую неловкость, вкравшуюся в план: слишком резкое противопоставление Малого и Александринского театра, которое входит в противоречие с развернутым далее конкретным материалом, посвященным, разумеется, как раз удачным работам Александринского театра над репертуаром Островского, а также фигурам его единомышленников на петербургской сцене.

Нам кажется, стоит задуматься вот над чем. Такая активность, такое живое, собственное отношение к музейному хозяйству, музейному делу – это ведь и есть, в сущности, нормальная естественная творческая жизнь музея. Другое дело, что мы знаем, как нечасто возникает, складывается такая «норма». Тем она ценнее.

Как бы сделать, чтобы экстренная работа над новой экспозицией естественно перешла в работу с экспозицией – чтобы она стала привычной, постоянной? Не несет ли здесь своих опасностей как неуспех (если не все задуманное удастся сделать к юбилейной дате) – так и успех? Каковы шансы поспеть к юбилею – об этом нам сейчас судить трудно, тут мы заведомо некомпетентны, да и не наше это дело. Но во всяком случае, при нас заходила речь о разных неувязках хозяйственного характера и опасения высказывались. Правда, тут же оспаривались самими работниками музея. Досадно подумать, что неудача может расхолодить, всерьез травмировать щелыковцев. Но не менее нежелательной кажется и гонка, штурмовщина, связанная со всякими переработками – особенно на фоне весьма нелегких бытовых условий. Она может обернуться тем же. Но, в общем, работники и руководство музея настроены сейчас энергично. К плану новой экспозиции относятся с энтузиазмом и, мы бы сказали, ревностно, бескомпромиссно. План очень нравится, и это, конечно, не может не радовать. И все же мало будет хорошего, если новая экспозиция воздвигнется так же монументально, как прежняя. А шанс на это, как нам показалось, есть – и именно потому, что она так нравится и потому, что здесь есть, чему нравиться. Насколько можно судить по плану, экспозиция должна быть намного серьезней и богаче предыдущей. Хоть и с явным, на наш взгляд, креном в сторону от театральности, который, очевидно, рано или поздно, в свою очередь, потребует какой-то корректировки. И нам кажется, что, во-первых, такое отношение к плану важней даже непременной полной реализации плана в намеченный срок, если такая реализация все-таки окажется болезненной. Была бы жизнь в музее – будет и музей. Будут интересные экскурсии – раз материал «свой», они в принципе уже гарантированы. И музей будет интересен посетителю, музей будет достаточно полноценно работать даже если что-то в экспозиции будет доделываться и после того, как разрежут юбилейную ленточку. А во-вторых, если в экспозиции всё время будет что-то доделываться и меняться – это-то и может оказаться самым ценным качеством экспозиции… И нам кажется, что есть возможность постараться обратить, по пословице, нужду в добродетель.

Сейчас сотрудники музея настроены максималистски, и даже осторожные замечания, подобные замечанию М. Л. Рогачевского о некоторой возможной перегруженности плана их, как нам показалось, прямо-таки расстраивают, огорчают. Но если понимать это замечание не как прямое предложение заранее сократить экспозицию, а как возможность не связывать себя во что бы то ни стало заданным большим объемом, то мысль кажется очень своевременной. Конкретный же технический путь – как, не расхолаживаясь, не отказываясь уже сейчас от намеченного, обеспечить некоторый запасной вариант частичного выполнения плана к сроку с последующей спокойной доработкой экспозиции, одновременно делая ее более гибкой, вариативной и открытой изменениям, может предложить художник А. Б. Субботин. Художник считает технически реальным сделать выдвижные экспозиционные площади, принимающие до одной трети экспонатов. Нам это кажется тем более заманчивым, что щелыковский новый музей вообще очень располагает к технике, ко всякого рода «игрушкам». И излишняя музейная строгость здесь вряд ли на пользу. Он столько же «музей», сколько «выставка», павильон – но павильон со своим, особым характером. И, конечно, со своими проблемами. И на наш взгляд, Субботин, в общем, хорошо чувствует это и понимает. Он нашел интересное, как нам кажется, решение описанной выше «проблемы потолка» – закрыть верхнее пространство не сплошь, полностью, а раздельными панелями. Он верно сосредоточил внимание на главном, как нам представляется, «узле» большого зала – окне и приоконном пространстве. Ведь если взять целью сооружение внутри музея другого музея, других привычных масштабов и пропорций, окно вместо стены вообще превращается в какое-то безразличное, даже странное явление, чуть не помеху. Как будто дело имеем с каким-то случайным, посторонним и неприспособленным помещением производственного характера. Между тем это огромное окно в сторону долины Куекши, впускающее внутрь «терема» щелыковские сказочные леса – конечно, душа здания, важнейший акцент всего музея. И мысль художника поставить перед этим окном вращающееся вертикальное сооружение кажется интересной уже потому, что художник не игнорирует это окно, рассчитывает связать его с раздробленным пространством экспозиции. Конкретней и уверенней нам сейчас судить трудно, поскольку решения эти мы видели в основном в рабочих эскизах. Готовыми мы видели эскизы некоторых стен экспозиции. Иное, возможно, удастся больше, иное – меньше. Что-то получится не сразу. А вообще работы по раскрытию с разных сторон богатейших возможностей литературно-театрального музея, думаем, хватило бы на всю активную жизнь нынешней молодежи Щелыкова. И работа эта уже идет вполне всерьез, живо и на хорошем уровне.

При нас мысли возникали одна за другой. Очень любопытной кажется нам, например, мысль использовать преувеличенное верхнее пространство здания наподобие колосников – поднимая и спуская оттуда на блоках какие-нибудь нетяжелые, но громоздкие экспонаты, возможно, даже на глазах экскурсантов: ведь здание музея не только «терем», но явно и театр, состоит из двух объемов. Случай показать всякую театральную технику и машинерию обещает естественную выигрышность. Да, кстати, и помещения для хранения фондов, как нам говорили, уже не хватает. А если не надо показывать хранимое под потолком раньше времени, достаточно в промежутках развесить любые драпировочные полотнища, а то и «занавес», которые тоже можно будет поднимать и спускать или раздвигать. Собственно, это та же мысль о раздельных панелях, только развитая в функциональную сторону. Высказывались и боле частные предложения – например, соорудить афишные тумбы или полутумбы, полуцилиндры, и сделать их светящимися или повесить обычные современные репертуарные доски, как у театральных подъездов. Предлагались варианты использования различного рода светильников – например, на выходах лестничных маршей и т.п. Конечно, можно сказать, что такой перебор возможностей сейчас уже должен быть пройденным этапом, и это, вообще говоря, справедливо. Но все дело в том, что вполне четко разделить работу на этап плана и этап его реализации здесь крайне затруднительно, да и вряд ли эффективно – именно по причинам, описанным выше. Реализация здесь неизбежно будет в чем-то корректировать планы и многое придется все равно делать одновременно. А с неожиданными мыслями и интересными решениями, раз уж они стали приходить в голову, бороться трудно и нет смысла.

Со своей сторон мы внесли свои предложения – оставить все-таки пару «ниш»-сцен, хоть две из десятка, одну напротив другой. При этом естественно приходит мысль: сделать их намеренно различными. Одна «старый», другая «новый» театр. Одна сцена представляет традиционное «оформление», другая – современное обобщенное сценографическое решение. Из уже готовых, имевшихся в прежней экспозиции «ниш» такую пару лучше всего составили бы «Бешеные деньги» и «На бойком месте». Для начала. Но если ниш всего две, конечно, желательно менять их содержимое как можно чаще. Интереснейшие конкретные соображения о возможности реставрировать настоящее старинное, дореволюционное оформление сцены высказала Н. Г. Литвиненко. Она же высказала богатую идею общего характера, выразив сожаление, что в план «не вписалась» тема «Театр Островского и зритель». Собственно, такая тема, как и предложенная М. Л. Рогачевским тема «Островский и самодеятельный театр» (к сожалению, для ее реализации Щелыково совершенно не располагает материалом и, видимо, подбор его может сделать только соответствующий кабинет ВТО) может рассматриваться как часть темы, еще более фундаментальной – «Островский в нашей культуре». Тему эту назвал А. А. Шмелев, подходя к ней от более частных – «Островский в кино, радио и телевидении». И нельзя не признать, на наш взгляд, что как эти частные, так и вся общая огромная тема в той или иной форме просто неминуемо должны находить себе место в самом большом музее Островского. В перспективе, вероятно, это потребует новых экспозиционных площадей, а в настоящий момент это лишний и, может быть, самый веский аргумент в пользу возможно более «открытой» экспозиции – как бывают «открытые финалы».

Мы не знаем в точности, какие конкретно деловые и организационные шаги надо предпринять, чтобы обеспечить работникам музея, готовящим выставку, возможно большую свободу действий и самостоятельность. По нашему впечатлению, как специалисты эти люди выросли и лишняя опека сейчас уже вредна. Грубых ляпсусов уже не будет, а сыроватое свое решение может быть лучше для работы с посетителями, чем чужое готовое. Люди делают большую работу, интересную – в том числе именно для них интересную! – и работа делает людей – делает их более знающими и умелыми. Им можно смелее доверять. И они, работая, находят что-то новое и что-то меняют. Процесс естественный, и раз он пошел, наконец, всего важней ему не мешать. Сейчас, по нашему впечатлению, тенденция реализовать во что бы то ни стало буква в букву экспозиционный план в предписанном строгом стиле, с одной стороны, сталкивается с неизбежными техническими трудностями – нехватками и неувязками, а с другой – в чем-то сталкивается и с реальными условиями специфичного помещения. То и другое требует большей гибкости, неизбежных оговорок, компромиссов и споров – к этому надо быть готовыми. Литература и театр в чем-то спорят, в чем-то соглашаются отнюдь не только здесь, под крышей щелыковского музея. И ничего другого, видимо, не остается, как только делить этот кров театральному и литературному материалу, уживаться рядом «музею» и «выставке». Должно как-то найтись место и традиционно строгим и самым технически новым, активным способам подачи материала. Нам кажется, от большей театрализации и чисто литературный материал только выиграл бы. Кто-то из щелыковцев верно заметил, что театр вообще отличается от других видов искусств тем, что не боится столкновения стилей, а естественно с ними работает. И надо ли любой ценой выдерживать классический стиль, не применяя фотооформления и слайдов, в таком явно неклассическом помещении?

И, повторим, во всех спорах об экспозиции мнение художника не должно заглушаться.

Впрочем, должны сказать, что споры спорами, но никаких конфликтов мы не ощутили. Атмосфера показалась нам деловой, творческой и достаточно дружной. И очень радует, что научное и административное руководство Щелыкова находит общий язык. В этой связи хотелось бы порадоваться и сравнительно благополучному исходу истории и с шале. Трудно сказать, насколько реальна была бы консервация старого здания и будет ли новое, бетонное, так радовать глаз, как прежнее, деревянное. Но очень важно, что решили все-таки сохранить его облик хотя бы в такой форме. А просто поставив на его месте коробку, повредили бы не только ландшафт – открыто и грубо повредили бы самой идее заповедной сохранности и безусловно всей щелыковской атмосфере. Щелыково остается здесь крепко обязанным В. И. Шаниной, которая тут могла меньше, а сделала больше многих – в масштабах Щелыкова шале примерно то же, что в Москве – нынешний проспект Калинина. В кабинете Б. А. Колесникова мы видели изящную модель вновь строящегося шале и с удовольствием ею любовались.

Единственной серьезной проблемой отношений Дома творчества с музеем при нас выглядело резкое (как нам говорили) ухудшение снабжения музейных работников. Мы никак не можем, конечно, судить о том, насколько эта мера вынужденная, объективная, но в условиях Щелыкова это очень серьезное осложнение для людей. Попросту сказать, как мы убедились, купить поесть здесь негде и нечего. Что работники музея будут вести личное хозяйство, рассчитывать тоже не приходится. Подобный опыт Щелыково уже имеет, и опыт этот не обнадеживает. Между тем именно сейчас, когда музей наконец-то зажил по-настоящему, когда пошла работа, явно складывается полноценный научный коллектив и музей обещает так много и так всерьез, нынешним составом музея стоило бы дорожить, создать все возможные условия, принять меры против текучки. Тут бы надо как-то помочь.

В музее так многое изменилось к лучшему, но нас по-прежнему беспокоит одно: состояние, хранение и использование (вернее – неиспользование) кинофондов Щелыкова. Четыре года назад мы писали в отчете, что необходимо провести квалифицированную консультацию специалистов по этому вопросу, но пока ничего не изменилось, кроме разве что того, что состояние кинофондов тревожит А. А. Шмелева, сознающего, что положение сложилось ненормальное, в то время как раньше в музее, видимо, не сознавали ответственности за этот богатый (и, как мы подозреваем, в какой-то части вообще уникальный) материал.

 

Конечно, горячее сочувствие вызывают планы создать «Большое Щелыково». Перспективы, которые вырисовываются – просто грандиозны, и нет в них ничего произвольного, прожектерского. У этой, как и у первой идеи А. А. Шмелева, счастливое качество: будучи высказанной, она уже кажется совершенно очевидной, напрашивающейся. Действительно, «Большое Щелыково», собственно говоря, давно есть в природе, существует, но прозябает. Но и сейчас нынешнее Щелыково на глазах поднимается на новую ступень – здесь издавна спорят за внимание посетителя дом-музей и парк, знаменитая щелыковская природа. Сегодня мы бы, пожалуй, причислили сюда и третьего «кита», замечательно бережно восстановленную летнюю церковь, а ведь будет, говорят, восстанавливаться и зимняя… И все говорит за то, что литературно-театральный музей всерьез метит на место четвертого «кита» – или, лучше сказать, четвертого угла большого здания всего щелыковского комплекса. Если дело будет продолжать идти так же живо, как оно уже идет, мы убеждены, что музей наконец-то станет интереснее внутри, чем снаружи – станет одним из самых интересных и ценных впечатлений для всякого, кто посетит Щелыково.

Что касается собственно тематико-экспозиционного плана, то о нем хотелось бы сказать следующее.

 

Высокий профессиональный уровень авторов плана не вызывает никаких сомнений. Перед нами весьма серьезная работа, ценность которой определяется не только тем, что авторы экспозиции хорошо знают Островского, его литературное и театральное окружение, наконец, быт и культуру эпохи, а также отношение Островского с театром его времени и судьбу театральную его наследия, но и тем, что они обстоятельно изучили фонды Щелыкова. Поэтому план достаточно конкретен и подробен. Заслуживает поддержки и стремление авторов экспозиции сделать ее выразительной, идейно и эмоционально насыщенной за счет чисто музейных средств, а не путем обширного введения текстов разного рода в виде обилия цитат-плакатов и надписей – ведь в музейной экспозиции максимально активен именно визуальный ряд, предметно-вещный мир: книга, рукопись, портреты и фотографии, предметы быта – – литературного, театрального и просто житейского. Авторы тематико-экспозиционного плана хорошо понимают это и стремятся максимально реализовать идейно-эстетический потенциал богатейших фондов Щелыкова. Думается, что следует поддержать как само это стремление, так, в целом, и те конкретные решения, которые ими предлагаются в области отбора материала, а также необходимого пополнения его за счет муляжирования и книгообмена. В частности, представляется правильным, что они отказались от широко применявшейся прежде в музейной практике, но в современной экспозиции малоупотребительного приема строить отдельные разделы экспозиции как иллюстрацию некоей цитаты-шапки, хотя бы и самой авторитетной. Это прежде всего малоэффективно в смысле воздействия на посетителя музея, поскольку сразу придает всей экспозиции иллюстративный характер, как известно, не вызывающий на активное отношение к материалу.

Оценивая предложенный тематико-экспозиционный план, не будем также забывать, что сам по себе он все же не более чем схема экспозиции и не может передать достаточно полно впечатление от экспозиции реализованной. Один пример. При чтении плана начальный раздел экспозиции «Значение деятельности Островского» как-то теряется. Может даже возникнуть впечатление, что яркий и выразительный даже при описании материал раздела «Среда героев Островского» и есть начало экспозиции. Между тем это не так, если учесть не только то, что написано, но представить это реально в материале и на месте. «Значение деятельности Островского» – это вход в выставочное помещение, и значение этого раздела усиливается самой выделенностью его из ряда. Определение роли Островского в нашей культуре, данное Гончаровым, оказалось классическим – кратким и всеобъемлющим. Оно же выражает и лейтмотив всей экспозиции: ведь смысл деятельности Островского, суть его роли как создателя русского национального театра состояла в соединении высокой литературы и сцены. Подборка афиш, начатая с первых представлений и доведенная до наших дней, и есть, так сказать, материализация главного тезиса экспозиции, его зримое выражение: Островский – основа, почва нашего театра, на которой он вырос и с которой не может порвать, пока существует.

Наконец, последнее соображение, касающееся различия впечатлений от чтения плана и от посещения музея, в котором будет реализована планируемая экспозиция. Не будем забывать, что помимо цитат, так сказать, «вклеенных» в экспозицию в виде надписей-плакатов, цитатна ведь и сама экспозиция как таковая: например, помимо цитаты из Чернышевского о «Воспитаннице», данной в виде надписи-плаката и хорошо заметной в плане при чтении, в реальной экспозиции прозвучит и резкое суждение на рецензии Чернышевского на «Бедность не порок», представленной в натуре – в виде книжки «Современника», раскрытой на соответствующей странице, прокомментированной в живом слове экскурсовода. Представим себе на минуту, что эта цитата из Чернышевского («Бедность не порок» – «произведении е слабое и фальшивое») была бы дана в виде «шапки» к разделу об этой пьесе, как известно, ставшей этапным событием в становлении реалистического и демократического театра, постоянно бывшей в нем репертуарной, ставящейся и сегодня, впоследствии высоко оцененной и тонко интерпретированной Добролюбовым и Луначарским. Она вошла бы в противоречие со всем материалом экспозиции и дискредитировала бы Чернышевского как критика. Между тем данная в контексте живой, реальной литературно-общественной борьбы, кипевшей вокруг Островского, погруженная в контекст критических споров о пьесах москвитянинского периода (а именно так она подана авторами плана), она будет живым свидетельством полемики, которую вела революционно-демократическая критика за собирание лучших сил русской литературы вокруг идей демократии и прогресса.

Переходим к постраничным замечаниям по тематико-экспозиционному плану.

С. 4. Смысл процитированной записи из альбома Семевского («Самый памятный для меня день…») не ясен, если не знать, что в этот день Островский впервые в жизни читал свою пьесу («Семейная картина») в доме профессора и литератора Шевырева и снискал одобрение авторитетных ценителей литературы. Надо подумать, как подать эту цитату, чтобы прояснить е смысл.

С. 6. Очень важный и выразительный элемент экспозиции – запись Островского о русских песнях на бланке Московского коммерческого суда. Муляж этой рукописи надо расположить как можно заметнее.

С. 11. Среди подлинных материалов эпохи, старых книг и журналов необъяснимым нарушением принципа отбора материала выглядит издание «ревизора» 1955 года. Почему такой выбор – не ясно.

С. 18. В раздел «Критика вокруг пьес москвитянинского периода» полезно добавить «Современник» 1856 г., № 2, стр. 201–203 – отзыв Некрасова о драме «Не так живи, как хочется», раскрытый на словах: «Вообще мы готовы просить г. Островского – не сужать себя преднамеренно, не подчиняться никакой системе, как бы она ни казалась ему верна, с наперед принятым воззрением не подступать к русской жизни».

С. 26–28. В разделе о «Грозе» хорошо бы где-то найти место для герценовской характеристики пьесы: «В этой драме автор проник в глубочайшие тайники неевропеизированной русской жизни и бросил внезапно луч света в неведомую дотоле душу русской женщины, этой молчальницы, которая задыхается в тисках неумолимой и полудикой жизни патриархальной семьи» (Герцен, ПСС, т. XVIII, с. 219). Эта характеристика Герцена относится, правда, к 64-му году, но поскольку она, видимо, не была известна Островскому и, так сказать, не входила в сюжет его жизни, подобное нарушение хронологического принципа, вообще-то строго выдерживаемого авторами плана, представляется допустимым. Зато это усилит тему революционно-демократической интерпретации творчества Островского. По той же причине полезно именно в этот раздел ввести более позднюю статью Добролюбова «Луч света в темном царстве» (1860 г.), несмотря на то, что и она хронологически должна бы появиться позже. Можно обратить внимание экспозиционеров на следующий отрывок статьи, рельефно формулирующий место «Грозы» в русской литературе: «…характер Катерины, как он описан в “Грозе”, оставляет шаг вперед не только в драматической деятельности Островского, но и во всей нашей литературе. Он соответствует новой фазе нашей народной жизни…»

С. 29. При размещении материала в экспозиции надо как-то особо выделить столь важное событие, как выход первого собрания сочинений и связанное с этим событием появление статьи Добролюбова «Темное царство», давшей первое развернутое и принципиальное истолкование творчества раннего Островского в революционно-демократическом духе. Цитата, выбранная из статьи авторами плана, представляется удачной, поскольку касается не конкретных характеристик изображенного Островским быта, а выделяет самый принципиально новаторский подход драматурга к этому быту, определивший масштаб его новаторства. Эта статья, по свидетельству Новицкого, вызвала «горячую, неподдельную благодарность» драматурга. Можно использовать материал его воспоминаний, приведенных в издании «Литературное наследство», т. 67, с. 114. Представляется только, что все же их не надо делать «шапкой», а дать в виде развернутой книги в витрине или еще как-то.

С. 38. Неточно формулируется тема раздела «Поиски положительного героя» – вернее было бы сказать «поиски положительных начал жизни». Очень важный, малоизвестный материал, находящийся в Щелыкове автограф «Указания к постановке пьесы “Пучина” в Малом». Надо особо выделить этот документ, выгодно разместить его, чтобы он не потерялся в общей массе экспонатов.

С. 39. «Волки и овцы» в «Отечественных записках» – уже однажды этот экспонат был в разделе «Островский в “Отечественных записках”». Надо ли повторять? То же «Красавец-мужчина» (с. 44) и «Таланты и поклонники» (с. 46).

С. 42. В подписи статьи «Бессилие творческой мысли» надо раскрыть псевдоним: «Н. Языков» – это Шелгунов.

С. 43. В связи с «Бесприданницей» не кажется уместным альбом лубочных картинок: это другой стиль, надо найти этому интересному экспонату другое место.

С. 47. Совершенно непонятно, почему статья о Диккенсе помещена в раздел «Переводческая деятельность». Может быть, вообще раздел неточно назван и название вроде «Островский и европейская литература» оказалось бы более емким?

С. 65. Слова из статьи Луначарского удачно открывают раздел «Островский на советской сцене». Известное высказывание В. И. Ленина, дошедшее в передаче и цитируемое с отточием, к сожалению, не может быть дано в виде «шапки», представляется, что оно должно быть введено в экспозицию с помощью книги, раскрытой на этой странице.

Нам представляется, что в новой экспозиции не следует ограничиваться показом книг, написанных и изданных к юбилею 1923 г. Научную литературу об Островском надо показать более полно: в активности историков литературы по отношению к писателю тоже ведь в конечном итоге отражается отношение народа к его наследию. Материал этот не займет много места, зато будет соблюден принцип историзма и объективности.

В разделе о «Снегурочке» столкновение резко отрицательных, прямо издевательских отзывов современников с более поздними восторженными отзывами крупных деятелей русской культуры создает своеобразный «драматический сюжет». Вообще, наличие отрицательных, даже грубых отзывов в экспозиции полезно, оно снимает «лак» с судьбы Островского, эта неустанная борьба с непониманием художника-новатора и демократа не должна выглядеть бесконфликтной, благополучной и гладкой. Но может быть нужно найти другую форму подачи этого материала: не в виде «цитат-плакатов» (зритель уже привык, что так подаются высказывания, как бы символизирующие справедливый голос истории, выражающие установившуюся истину о писателе), а, скажем, в виде коллажа или фотомонтажа названий статей (как правило, весьма хлестких, фельетонных) с кусками текста.