Всеволод Некрасов / Письма / Письмо Пьеру Мрежану о книге C.Cofone

Письмо Пьеру Мрежану о книге C.Cofone

 

В архиве Вс.Н.Некрасова сохранились два письма от Пьера Мрежана (издательство "Rouleau Libre"), одно на русском, другое на английском языке. Сообщая о вышедшей книге, издатель пишет, что RL уже выпустило несколько книг с русскими стихами и прозой (в основном Мандельштам в переводах Магды Морашевской, одна книга с текстами Блока и одна - с текстом Некрасова); что Некрасова перевел Christian Mouze (до того переводивший Мандельштама, Ахматову, Иванова, Тарковского и других); что текст  взят из "А-Я" (Мрежану показали некрасовскую подборку в "А-Я" целиком, и издатель, до некоторой степени владеющий русским языком, сам выбрал "Стихи").

Книга , о которой идет речь в письме, - произведение бук-арта французского художника C.Cofone - вышла в 1992 г. тиражом 29 экземпляров (один - в личной библиотеке Вс.Некрасова). Печатается по беловой машинописи, последний лист которой пока не обнаружен. Было ли письмо послано - неизвестно; в личном архиве есть машинописный набросок короткого благодарственного письма формального характера на английском языке (видимо, составленного самим Некрасовым).

Мы решили опубликовать письмо даже в его нынешнем дефектном виде, потому что, как нам представляется, он содержит принципиальные суждения, проясняющие отношения между визуальным и невизуальным в эстетике Некрасова. Надеемся, что в дальнейшем мы сможем сопроводить этот текст некоторым комментарием, проясняющим обстоятельства контактов Некрасова и Кофоне.

 

 

Дорогой г-н Мрежан!

Франциско Инфанте передал мне Ваше письмо, книгу и каталог выставки Кофона . Большое спасибо — книга, конечно, потрясающая. Конечно, она куда щедрей этих моих четырех строчек: приятно, что они послужили ей толчком, предлогом. Передайте, пожалуйста, художнику мою признательность и посоветуйте не очень огорчаться насчет ошибки в названии. В древности, между прочим, Н писали как латинское, а русское И как Н — т.е. эта перекладинка может пошатываться туда-сюда градусов на 45. К тому же Эрик Булатов считает, что латиница вообще во всех случаях красивей кириллицы. Значит, и Н красивей, чем И. А Эрик Булатов для меня авторитет. Ну а главное, я думаю, этот маленький эпизод с перекладиной буквы как-то соответствует всей истории нашей с Вами книги — с сюрпризами, не без привкуса курьеза и некоторой взаимной экзотики. Вы согласны?

О качестве книги и говорить нечего — я такого, пожалуй, сроду и в руках не держал. Очень, по-моему, интересны и все решения. Асимметричный крест в круге (на обложке) красив сам по себе, независимо от стихов. Стихи ведь как раз симметричные, подчеркнуто однолинейные, равномерные — таково было мое первое впечатление. А потом я стал догадываться, что художник знает про эти стихи больше автора. Действительно, чтобы производить впечатление такой равномерности, реальное произнесение чуть убыстряешь и соответственно чуть интонируешь, как бы давая понять слушателям: «ну и так далее…». А за интонацией — многое. Я как автор, например, не уверен: нужно ли мне на самом деле что-нибудь еще, кроме живой речевой интонации… Да ведь и в изображении равномерность и симметричность сплошь и рядом передается как раз через некоторое ее нарушение. Но все-таки квадрат с четырьмя строчками по четырем сторонам страницы кажется решением просто классическим. Тут уж торжествует симметричность, а что в нее привнести, чем оживить — об этом естественно заботится сама книга, ее реальное положение в пространстве… И совершенно неожиданный, озорной даже (тем более при такой пугающей высококачественности) ход с неразвертываемостью  страниц. Т.е. «мероприятий». Правда, можно сказать, что что-то как раз развертывалось, набирало силу — сам бюрократизм. Рост  ведь был явный, но какой: как коготь растет у собаки внутрь, в лапу, если не стричь. Так, может, и сделать не четыре неразвертываемые страницы, а одну — таким когтем, спиралью? Но тогда, конечно, это будет не книга, а что-то другое: вкладыш в книгу. Идея же такого когтя уже в книге есть, подсказана именно художником. Остается признать, что сделано все что можно и много больше. Поэтому художник может себе позволить еще и не такое озорство — взять и смазать все четыре строчки текста. Что тут скажешь — с одной стороны, не мое авторское дело этому особенно радоваться: строчки-то все-таки мои, и нигде в книжке, таким образом, стихов по-русски, как они были написаны, просто не остается. Вроде бы так. Но с другой стороны, как читателя, зрителя меня такой ход, прямо скажу, подкупает: лихо, смешно, красиво и подтверждает, как и неразвертывание , идею невозможности, самоотрицания текста — точней, развивает, доводя до зримого аннулирования. И озорство тоже доводится, можно сказать, до высшей степени, до хулиганства, безобразия, когда набезобразивший автор-варвар вызывающе оставляет на самом видном месте и следы орудия — собственный дактилоскопический отпечаток… И это в такой супер-люкс книге!.. Оррер, как выражаются на нарочито плохом французском гоголевские дамы. Отпечаток очень, конечно, живой, вызывающий ощущение аутентичности. У меня, кстати, есть несколько стихов с зачеркнутыми словами и строчками, а есть стихи, зачеркнутые целиком. Каждая строчка и зачеркнута, и подчеркнута… По-моему, смотрится похоже на Кофона, хотя текст прочитать можно, в отличие от него. Когда Эрик Булатов поедет из Москвы в Париж (пока он еще не приезжал в Москву), я буду рад передать для Вас, для Муза и для Кофона (хоть он, как я понимаю, русский не знает) по экземпляру моей единственной книжки; там есть эти стихи, но в другой редакции: зачеркнуто только две строки.

И эффектен, а на обложке просто красив «свинец», с которым (но уже без кавычек) вообще так любит и умеет работать Кофон — судя по его присланному Вами каталогу. Должен признаться, мне, правда, все время хотелось, чтобы из-под такой свинцовой толщи-пленки выглянуло бы вдруг чуть-чуть чего-то кумачового либо голубого. Нехитрых булатовских цветов. Глубокий, серьезный кроваво-карминовый цвет Кофона — это другое. Но я понимаю, что это была бы, наверно, не то что иная концепция — иной мир, иное ощущение. Что касается моей книжки — связанное, возможно, и с тем, что французский бюрократизм обходится без алой краски, без которой наш просто непредставим.

Честно говоря, я всегда побаивался элитарных изданий. Нарочно, искусственно лимитировать тираж — этого я не понимаю, даже когда тираж лимитирует такой авторитет, как Эрик Булатов. Гуттенберг тоже авторитет, а он, мне кажется, от этого в гробу переворачивается. Чтобы я был для…

< Продолжение пока не обнаружено>