Всеволод Некрасов / О Некрасове / Воспоминания / С чистого листа

С чистого листа

На следующий день после того, как Всеволод Николаевич ушел из жизни, я разговаривал с Анной Ивановной по телефону. Сама на смертном одре, Анна Ивановна держалась героически, даже успокаивала: «Не волнуйтесь, я на похоронах ничего такого не устрою». «Анна Ивановна, ну что вы говорите...» Беседа шла об организационных деталях предстоящего прощания, но возникало много побочных сюжетов, и они-то были главными: Анна Ивановна, понимая, что у нее тоже осталось мало времени, спешила сделать и сказать все, что считала нужным сделать и сказать до своего ухода.

Припомнила случай, произошедший недавно (в прошлом году?), у них на даче в Малаховке. Пожар. Горел богатый дом - «может, поджог, новорусские разборки». Как водится, все глазели. И Всеволод Николаевич долго смотрел. «Приходит - на нем лица нет!» «Что такое?» «Ты понимаешь, сосна ветками машет-машет, а убежать не может». Рядом с домом сгорела сосна.

«Я хочу, чтобы вы знали, - говорила Анна Ивановна - Ведь Сева был такой ребенок». «Я запишу». Записал сразу после разговора, вот сейчас делюсь со всеми.

Последняя прижизненная книга Всеволода Некрасова называется «Детский случай» - сборник стихов разных лет, которые можно числить по ведомству детской литературы. А можно и не числить. На первой научной конференции, посвященной поэзии Всеволода Некрасова и состоявшейся за месяц до его смерти, «Детский случай» сравнивали с книгой «Сестра моя жизнь»: дескать, со времен Пастернака в русской поэзии не было пейзажной лирики такой силы. Согласен, хотя «Детский случай» - не книжка, а сборник, который мог появиться, наверное, и лет 40 назад.

Вс.Некрасов не писал детских стихов. У него были стихи, которые, по его собственной формулировке, «можно предложить детям». Как, скажем, традиционно включается в детские книжки классическая пейзажная лирика Тютчева и Фета, вовсе не для детей написанная.

Для того, чтобы детские стихи или такие стихи, которые «можно предложить детям», по-настоящему получались, поэту надо обладать детским зрением. То есть, зрением, способным увидеть мир, как будто впервые, увидеть - и удивиться. Таким зрением, конечно, Вс.Некрасов обладал в полной мере. Тютчев и Фет - тоже. Ведь это вообще необходимое условие лирического восприятия мира: увидеть - и удивиться.

Но, естественно, одно дело детская незамутненность, чистота и свежесть восприятия, другое - инфантильность и игра как сознательный литературный прием. Тут, собственно, и начинается профессиональная детская поэзия, обращение к которой в советское время было для поэтов одним из способов уклонения от официальной литературы. Вс.Некрасов, в отличие от своих друзей Г.Сапгира, Я.Сатуновского, И.Холина, не стал профессиональным детским поэтом. В то же время детское зрение в его поэзии играет, пожалуй, большую роль, чем в поэзии других лианозовцев (да и обэриутов, если говорить о предшественниках). И тут, разумеется, вспоминается, прежде всего, Хлебников.

«Ребенок и дикарь были новым поэтическим лицом, вдруг смешавшим твердые «нормы» метра и слова. Детский синтаксис, инфантильные «вот», закрепление мимолетной и необязательной смены словесных рядов - последней обнаженной честностью боролись с той нечестной литературной фразой, которая стала далека от людей и ежеминутности», - просто поразительно, насколько эта знаменитая характеристика, данная Хлебникову Тыняновым в 1928 году, сейчас, в 2009-м, годится и для Вс.Некрасова. За исключением, понятно, «дикаря» (хлебниковское «язычество»). «Ребенок», «смешавший твердые нормы», «последняя обнаженная честность», борьба с «нечестной литературной фразой» - все это применимо к Вс.Некрасову, не менее, чем к Хлебникову. И «вот» - ведь чисто некрасовское (и булатовское) слово! Только уже не инфантильное, а экзистенциальное, «вот-бытие».

Сам Вс.Некрасов Хлебникову предпочитал Маяковского, ценя осуществленный им в поэзии «речевой поворот» более всего в русском авангарде. Впрочем, еще более радикальный речевой поворот - к внутренней речи - Вс.Некрасов усматривал в позднем Мандельтшаме, считая его, и небезосновательно, ключевым автором для всей новейшей, и своей в частности, поэзии: «у Осипа Эмильевича / ключ вообще ко много чему / если не почти совсем ко всему / в этом нашем деле». Действительно, трудно сказать, кто сильнее «смешал твердые нормы метра и слова» - авангардисты Хлебников с Маяковским или «классицист» Мандельштам. С уверенностью можно сказать одно: то, что сделали эти поэты в русской поэзии, сделано с «последней обнаженной честностью»: «Я скажу тебе с последней прямотой...». И эта же «обнаженная честность» с самого начала стала главной темой и главным методом поэзии Вс.Некрасова.

Важно было начать с чистого листа, поскольку советская идеология так намусорила в литературе за несколько десятилетий, что, казалось, поэзия утратила всякое представление о реальной силе своего слова. И важно было эту чистоту сохранить - не стоит забывать, что словесный мусор в ту пору продолжал производиться во все более возрастающих количествах. Зрение ребенка не только помогало увидеть мир - вечный живой мир - будто впервые, то есть, поэтически, но и давало право, взглянув на злободневную современность, мир социальный и к тому же социалистический, воскликнуть: «А король-то голый!» Поэзия прочищала глаза и уши. И позволяла «жить, не засоряясь впредь».

Ни в чем и никогда не отступая от «последней обнаженной честности», Вс.Некрасов делал это с максимальной наглядностью, порой на границе искусств словесного и изобразительного. Начав с чистого листа, он постепенно переносил точку опоры из конвенционального поэтического языка в живую речь, в том числе внутреннюю, с готовностью отказываясь от любых конвенций, если того требовало живое («хоть из междометий»), звучащее слово:

речь

как она есть

речь

чего она хочет

И речь, разобранная на элементарные, вроде бы по отдельности совсем не звучные составляющие (вплоть до незначащих частиц), парадоксальным образом возвращала слову его истинное звучание, подлинную поэтическую силу.

С той же степенью наглядности обрушивал конвенции и прочищал уши с глазами, наверное, все же только Хлебников, в чем ему как раз помогало его детское зрение. Ведь конвенции, превратившиеся в «нечестную литературную фразу» - тот же голый король. И лишь ребенок осмелится заявить об этом во всеуслышание.

А еще ребенок принимает наш мир за чистую монету. То есть, дорефлективно, без культурных напластований, что тоже принципиально для Вс.Некрасова. Его поэзия выявляет в восприятии все культурные коды, все чужое, наносное, и тем самым открывает путь к самой сути столь сложно воспринимаемого нами мира. Эта чистая и гармоническая суть и звучит в сказанном с «последней обнаженной честностью», с «последней прямотой» поэтическом слове Вс.Некрасова - даже в незначащих частицах. Элементарное оказывается фундаментальным.

Говоря «он такой ребенок!», люди обычно имеют в виду наивность, бытовую неприспособленность человека. Но скажите, братья мои, что может сделать ребенок, чего не мог бы даже лев? Кстати, Лев тоже был, как известно, «большим ребенком»:

простой

престол

на престоле

человек

простой

человек

простой

Толстой

Ницше прав: гений - это ребенок (да и не нужно никакого Ницше, чтобы понять эту истину). Однако же пресловутая наивность и чудаковатость «большого ребенка» тут ни при чем. Всеволод Николаевич, может, и не очень был искушен в житейских делах (они с Анной Ивановной благоустройством своего быта вообще не слишком занимались), но наивным человеком его никак не назовешь. Сейчас легко списать некоторые его высказывания и поступки, не для всех приятные и понятные, на присущие гению чудачества, «ненормальность». Не скажу, что Всеволод Николаевич ни разу не заблуждался, но никакой «ненормальности» в его поведении не было. Надо лишь понять логику его поступков и высказываний, которая и впрямь порой неочевидна. А, в конечном счете, у Всеволода Николаевича логика - и художественная, и этическая - всегда одна: «последняя обнаженная честность».

И последнее. Всеволод Николаевич любил песни бардов, особенно Булата Окуджавы (которого он вообще считал великим поэтом) и Юлия Кима. Когда-то была у них с Анной Ивановной пластинка Кима с шестидесятнической такой песенкой, герой которой отправляется в дальнее плавание. И однажды Всеволод Николаевич обмолвился, что на его поминках должно прозвучать именно это шутливое прощание. Анна Ивановна попросила выполнить волю покойного (об этом тоже шла речь в нашем разговоре накануне похорон).

Я долго искал в Интернете запись, нашел разные варианты, но не в авторском исполнении. А хотелось, конечно, голос самого Юлия Кима, как на той пластинке. Сделал об этом пост в своем блоге - вдруг кто поможет? Наталья Горбаневская, увидев мою просьбу, сразу связалась с дочкой Юлия Кима, у которой тоже есть свой блог в LiveJournal. Та немедленно откликнулась, сообщила, что Юлий Ким сейчас не в Москве, и объяснила, к кому обратиться, чтобы получить файл. Все это происходило глубокой ночью, а утром мне уже не только оставили искомые «линки» в комментариях, но и прислали нужный файл на почтовый ящик. Я тогда еще написал в блоге, благодаря всех: «Мир не только не без добрых людей, а только из них и состоит». Так, во всяком случае, бывает, когда людей объединяет горе.

Анну Ивановну все это тоже очень тронуло. Прощание было горьким, но светлым. А на тризне звучала веселая песенка Юлий Кима:

Негаданно-нечаянно

Пришла пора дороги дальней.
Давай, дружок, отчаливай,
Канат отвязывай причальный!
Гудит норд-ост,
Не видно звезд,
Угрюмы небеса, -
И все ж, друзья, не поминайте лихом,
Подымаю паруса!

Через три недели ушла из жизни и Анна Ивановна, успев подготовить к публикации в журнале «Знамя» последнюю поэму Всеволода Николаевича «Казань реально». Всеволод Николаевич всю жизнь был большим упрямцем и никак не мог допустить, чтобы Анна Ивановна ушла раньше него. На самом деле, конечно, они были одним целым, вот и ушли вместе. Светлая им память!