Всеволод Некрасов / О Некрасове / Воспоминания / Несколько дней с В.Н.Некрасовым

Несколько дней с В.Н.Некрасовым

Впервые я увидела Всеволода Николаевича Некрасова в аэропорту Домодедово, откуда улетал самолёт в Тюмень, - мы ещё не были знакомы, но летели на одну и ту же конференцию - «Постмодернизм: pro и contra» (она проходила 16-19 апреля 2002 г. в Тюменском госуниверситете). Узнала его я по фотоснимку в каком-то издании. Джинсы, куртка, кепка придавали Некрасову довольно-таки демократичный вид, но в толпе он выделялся некой отрешённостью, даже обособленностью, словно был обведён невидимой чертой-границей, или же находился и здесь, и не здесь. Взгляд в большей мере был устремлён внутрь себя, и лишь краем глаза фиксировал поэт окружающее. Лицо - аскетическое, с правильными, несколько тяжеловатыми чертами; уже немолодое; но стариком Некрасов не выглядел (вплоть до самой смерти), скорее всего потому, что им себя не ощущал. Проступало в его облике что-то хрупкое, незащищённое, может быть, и надломленное.

Сопровождали Всеволода Николаевича две женщины - русская и японка. Все вместе они сдавали какие-то громоздкие грузы - потом выяснилось, что это картины из личной коллекции Некрасова, которые он вёз на выставку в Тюменский художественный музей (выставка проходила в рамках культурной программы конференции). Подходить к Некрасову я не стала, рассудив, что в ходе конференции знакомство произойдёт само собой.

Сидели мы в разных концах самолёта, а после приземления воссоединились в неком жалком сарайчике, откуда забирали свои вещи.

Нас встречали, на микроавтобусе повезли из аэропорта в город. По дороге Всеволод Николаевич был молчалив, смотрел в окно. Виды за окном по большей части напоминали индийские трущобы. Отдавало разрухой, запустением. Город же оказался как город, даже с достопримечательностями и симпатичными уголками. Иронизировал Некрасов в дальнейшем только по поводу убого-смешного памятника Ленину в центре Тюмени, мимо какового мы ежедневно проходили. Понятно было, что сохранён он не как культурная ценность.

Университетская гостиница, в которой нас поселили, напротив, порадовала. Помимо современно обставленных комнат, там имелась уютная столовая-кухня, где можно было самостоятельно похозяйничать. Некрасов и его спутницы там завтракали и ужинали. Казалось бы, хороший повод для сближения, но я к дружной компании не присоединялась, поскольку - при формальной некрасовской вежливости - с самого начала почувствовала с его стороны некое отталкивание, явное нежелание сокращать дистанцию. Про себя подумала: «Наверное, Всеволоду Николаевичу не понравилось, как я о нём написала. Ничего не поделаешь».

Пленарное заседание конференции проходило в огромном зале, по всему периметру которого были расставлены образовывавшие овал столы. Всё было очень торжественно, стрекотали телекамеры. Некрасов как филолог по образованию и автор многочисленных статей о литературе и живописи тоже выступал с докладом. Его прозвучавший вариант отличался от опубликованного и по содержанию и резкой, почти оскорбительной форме литературной полемики с Д.А.Приговым и В.Сорокиным имел оттенок скандальности. Как-то сразу стало ясно, что всегда и везде Некрасов будет гнуть свою линию, не считаясь с общепринятыми нормами и не заботясь о произведённом впечатлении. Таких людей принято называть «неудобными». Скандал, тем не менее, не разразился, потому что никто ничего толком не понял, во всяком случае, нюансы не уловил. Во-первых, Некрасов говорил быстро и не слишком отчётливо, во-вторых, «не разжёвывал» подробностей, от которых отталкивался, по-видимому, полагая их известными. Но это было не так, и язвительные стрелы Всеволода Николаевича не достигали цели, хотя «вмазать» он умел крепко. При этом Некрасов отнюдь не выглядел агрессивным, скорее возмущённым и саркастичным. Неявно-полемичным было уже заглавие доклада - «Серебряный век в двадцатом», потому что то, что принято называть Серебряным веком, Некрасов не любил, особенно символистов, отвергая их метафизические иллюзии и проективный утопизм. Понятие «серебряный век» он распространял на неофициальное русское искусство XX столетия и особенно ценил О.Мандельштама и Д.Хармса. «Разрешённое» искусство терпеть не мог - свобода творчества для Некрасова была аксиомой. И он не получил её из рук власти, а добывал сам в условиях андеграунда и среди присутствующих был человеком с самым большим стажем свободы, и в этом смысле - взрослым среди детей.

Для меня оказалось сюрпризом негативное отношение Некрасова к постмодернизму, ведь половина его собственных произведений - постмодернистские. Понятнее стало отчуждение Всеволода Николаевича. Что ж, и Байрон отрицал свою принадлежность к романтизму, случай известный. Со временем антипостмодернистскую позицию Некрасова, мне кажется, я всё же поколебала. Пока же положение только осложнялось.

В рамках конференции Всеволод Николаевич также читал для студентов (и всех желающих) лекцию о лианозовской школе. Конечно же, я пришла послушать.

Некрасов уже не стоял за трибуной, а сидел перед аудиторией за столом, положив перед собой нечто вроде тетрадки. Возможно, это была его брошюра «Лианозово», до сих пор малоизвестная. Факты в изобилии сыпались на головы слушателей. Конечно, у Некрасова была своя концепция лианозовства; и по поводу того, кого относить к числу лианозовцев, он (как я узнала позднее) отчасти расходился с О.Рабиным (бравшим этот круг более широко), чуть ли не разругался с ним. Но с начала до конца Некрасов отдавал должное О.Рабину как художнику, о чём свидетельствуют и непосредственные высказывания Всеволода Николаевича, и посвящённые О.Рабину стихотворения. Из числа летописцев Лианозова Некрасов - самый скрупулёзный; его записи документированы: датированы наподобие дневника.

«Подавать» себя как лектор Некрасов, однако, не умел или принципиально не хотел. Он не выносил наигрыш, фальшь, «сделанные» придыхания, паузы, каденции и антикаденции. Был предельно естественен, предпочитал непринуждённый разговорный, а не лекторский тон, но впадал в другую крайность - несколько «заборматывал» текст. По сравнению с тем богатейшим материалом, который Некрасов преподносил, манера его подачи казалась второстепенной. И было обидно, что Всеволоду Николаевичу отвели сравнительно небольшую аудиторию, как бы заранее предполагая, что много народа не будет. В общем-то, организаторы конференции не ошиблись. Но лучше бы они ошиблись, поскольку возник уж слишком разительный контраст между скромным некрасовским выступлением и тем, как проводилась встреча с другим писателем, приглашённым на конференцию, - Алексеем Николаевичем Варламовым: на широкую ногу, в прекрасном зале, со всякими взволнованными признательными речами. Чувствовалось, что к этой встрече основательно подготовили студентов, засыпавших Варламова вопросами. Алексей Николаевич, оказавшись в роли именинника, сам отметил, что впервые встречается с публикой, так хорошо знающей его творчество.

Некрасов, наблюдая происходящее, был уязвлён - его состояние выдавали отпускаемые шпильки. Конечно же, он ничуть не завидовал Варламову - цену себе Всеволод Николаевич знал; просто Некрасов в очередной раз столкнулся с недооценкой, отсутствием настоящего признания, вроде бы уже и привычным, и всё-таки болезненным. Сам поэт называл себя «чемпионом нихтзайн-арта»: мало того, что 30 лет на родине его держали в «принуднебытии» как представителя андеграунда, и в постсоветский период положение почти не изменилось, и это при огромном спросе на неофициальную литературу. То, что вышло у Некрасова, начиная с конца 1980-х в России, издано на средства почитателей и друзей и просто-напросто труднодоступно. Случай беспрецедентный, особенно для автора, переведённого на 10 языков, упоминаемого во всех серьёзных исследованиях об авангарде. Можно сказать, что Некрасов не вписался в коммерциализировавшуюся литературу, сохранил независимую позицию: ни под кого не подлаживался, делал то, что считал нужным сам, о любом мог сказать всё, что о нём думает. Никогда не унижался. Начальников над собой не признавал. Был очень честен - даже во вред себе: легко портил отношения. Одного неосторожного слова иногда оказывалось достаточно для разрыва, потому что это слово накладывалось на многолетнюю некрасовскую издёрганность. Ведь и последние 20 лет он, по сути, оставался аутсайдером в литературной жизни.

Да, у Некрасова был трудный характер, но главное, по-моему, заключается не в характере, а в том, что его время ещё не пришло: это поэт не сегодняшнего, а завтрашнего или послезавтрашнего дня - наработанное им не так просто входит в традиционное сознание. Большинство «читает стихи не «из будущего», а «из прошлого», не «сегодняшними», а «вчерашними» глазами и предъявляет к поэзии те же требования, что их отцы и деды» (И.Одоевцева). Парадокс в том, что другие поэты активно осваивают некрасовский опыт, и он уже вошёл в состав современной литературы, а Некрасов всё в стороне. (Даже на телепередачу о Лианозово он не был приглашён, а вот А.Вознесенский, к Лианозово отношения не имеющий, приглашён и даже её вёл). Сам Всеволод Николаевич легко опознавал воспринятое у него и, в принципе, был не против, если только приоритет не приписывался другому. Тут он хватал обманщика за шиворот и выставлял на всеобщее обозрение в нелестном виде (публиковал свои статьи и заметки о литературе в последние годы Некрасов в интернетовском «Русском журнале»). Нажил недоброжелателей, прослыл обидчивым и конфликтным. Но ответа по сути (или хотя бы извинения за допущенную ошибку) ни разу не получил.

Всё же устроители конференции, и прежде всего Наталья Петровна Дворцова, пытались, со своей стороны, что-то сделать. О Некрасове появилась заметка в одной из тюменских газет, он выступал по местному телевидению. Но происходило это не в Москве, широкого резонанса не получило.

Особенно интересно было мне поприсутствовать на организованной Всеволодом Николаевичем концептуалистской акции. Она проходила в помещении Тюменского художественного музея. Три его зала были отведены привезённой Некрасовым коллекции картин. Впервые в подлиннике многие смогли увидеть работы О.Рабина, Е.Кропивницкого, В.Кропивницкой, Н.Вечтомова, Л.Мастерковой, Д.Краснопевцева, О.Васильева и других художников, вводившие в мир неофициального искусства 1960-х - 1970-х. А между картинами - как равноправные с ними - были развешаны стихотворения Некрасова: каждое в отдельной рамочке, под стеклом. Живописный контекст как бы визуализировал обстановку, породившую некрасовские произведения, акцентировал связь его поэзии с живописью, выявлял эстетическую ценность представленного. Публика получала возможность познакомиться с графическим телом стихотворений Некрасова, строки которых словно плавают в свободном воздушном пространстве, и, конечно, прочитать стихи. Только после продолжительного осмотра присутствующие собрались вокруг Некрасова в центре одного из залов, чтобы услышать авторское чтение стихотворений. Никакого помоста-возвышения не было и в помине. Некрасов стоял прямо в толпе в синем джинсовом костюме (в нём я чаще всего его и видела) и ждал, пока все желающие подойдут. Наладили и протянули ему микрофон, и тут Всеволод Николаевич, оглядываясь по сторонам, воззвал: «Галина Владимировна! Галина Владимировна!» Он звал свою спутницу и «опекуна» в этой поездке Зыкову, у которой, оказывается, находились отобранные для чтения стихи. Но, поскольку всё происходило спонтанно, без чёткого обозначенного времени начала выступления, она в это время находилась в каком-то другом месте и зова не слыхала. Некрасов растерялся и напоминал беспомощного ребёнка. Стало ясно, что он совершенно не приспособлен к жизни - её бытовой и практической сфере, так как всё отдаётся поэзии. Наконец, Всеволод Николаевич пошарил в принесённой с собой сумке на ремне, оставленной на стуле, и извлёк оттуда небольшой самодельный сборничек. Листая его, начал читать. Это было совсем не то, что Некрасов планировал (сказал он потом), - ранние произведения.

Авторское чтение многое проясняло в некрасовской поэзии. Это был поток рефлексии; мысль воссоздавалась в форме самой мысли - со всеми её запинками, ответвлениями, повторами, параллельными мыслительными рядами, недосказанностью. Читал Некрасов беспафосно, негромко, подчёркивая речевую природу своего стиха, иногда переходил на полупение, акцентируя ритм. Короткие паузы между стихами давали ощущение звучания циклов, и при такой подаче стихотворения активно дополняли друг друга. В какой-то момент, помнится, Всеволод Николаевич всё же сел на стул, положив сборничек на колено, поскольку и держать микрофон, и листать сборничек было неудобно.

Слушали Некрасова внимательно, но скорее с недоумением - как нечто очень странное, к чему непонятно как относиться.

По окончании чтения публике было предложено ещё раз вернуться к текстам, развешанным на стенах, и, таким образом, мысленно синтезировать зафиксированное на бумаге и прозвучавшее. Этот ход был придуман Некрасовым, чтобы помочь присутствующим лучше понять его стихи.

С собой в Тюмень Некрасов привёз и стопку «Стихов из журнала»; заинтересовавшиеся его поэзией могли купить эту книгу. Какая-то совсем юная девушка попросила Всеволода Николаевича не просто дать автограф, а написать на её экземпляре какое-нибудь стихотворение, что поэт и сделал. Более того, к её восторгу Некрасов подарил ей ещё и самодельный сборничек.

Совокупное впечатление было сильным (по крайней мере моё), но не скажу, что Некрасова разрывали на части - рядом с ним был, в основном, один и тот же небольшой круг лиц.

В завершающий день конференции я всё же решила подарить Всеволоду Николаевичу свою книгу «Русская постмодернистская литература», где есть посвящённый ему раздел (для него и везла). Некрасов заканчивал завтракать и отреагировал вяло. Хотя и поблагодарил, даже не открыл книгу. Я ещё подумала, что он забудет её в Тюмени. Но спустя какое-то время Некрасов разыскал меня в университете и вёл себя совершенно по-другому, явно демонстрируя желание сближения. Он был очень мягок, деликатен, всматривался в меня, будто увидел впервые. Оказывается, Всеволод Николаевич успел-таки прочитать написанное мною о нём и своё суждение обозначил в надписи, сделанной на «Пакете», который он мне вручил: «Ирине Степановне Сторопановой как счастливому (для Вс.Некрасова) исключению из НАУКИ. 18/IV 2002». Фамилию мою он переврал, ещё не успев к тому времени, оказывается, её запомнить. Подоплёка надписи такова: российское литературоведение Некрасов называл «наукой как не знать», поскольку целые области в ней остаются неизученными или плохо изученными (например, андеграунд), значение одних авторов раздуто до неприличия, имена других произносятся скороговоркой, сквозь зубы (если произносятся вообще). Конкретных претензий у Всеволода Николаевича тоже было достаточно, и он постепенно одну за другой их излагал. Возмущался Некрасов мафиозностью в литературе и литературоведении, как именовал искусственное раскручивание «своих», дискредитацию или замалчивание конкурентов «своих». Я сказала, что столкнулась с этим явлением, да в пренаглой форме, прямо на конференции. Прояснила детали. Некрасов понимающе покивал головой.

Хотя вечером мы вернулись в гостиницу поздно, Всеволод Николаевич охотно согласился ответить на мои вопросы. Привожу сделанную запись:

«Что пробудило Ваш интерес к авангардизму? Где Вы доставали тексты, ведь авангардизм в годы советской власти был, по существу, запрещен?

Был ли запрещен впрямую авангардизм?… Я кончал школу в 1953 году. В программе был Маяковский. Я извлекал понравившееся из I тома его собрания сочинений. Заинтересовало в высшей степени. Можно было тогда читать также Хлебникова, изданного в малой серии библиотеки поэта. Но Хлебников меня менее задел. Полное зачёркивание Маяковского сегодня, например, в книге Ю. Карабчиевского, раздражает. У Маяковского есть и плохие, и подлые стихи, но для меня открытие Маяковского стало событием. То, что Пушкин для поэзии сделал стихом как мертвой водой в XIX в., то Маяковский сделал речью. Стих проверяется речью. Если речь стих может выдержать, он получился.

Но вообще-то «авангардизм» долгое время был бранным словом.

Как Вы начинали?

Я начинал несколько раз: в детском возрасте, когда кончал школу (школу я кончал в 19 лет из-за состояния здоровья, дистрофии ленинградской), но толком начал писать, попав в Московский пединститут, там было литобъединение. В 20 лет познакомился со стихами Николая Глазкова. Первые стихи относятся к 1956 -1957 гг. С 1958 -1959 гг. стал писать более-менее регулярно. Окончательно отбирать для себя удавшееся стал в 1960-е годы. В то время авангардизм лез отовсюду. Эльвира Котляр незаслуженно забыта, объединение «Магистраль»… Какие-то стихи по поводу кинофильма «Летят журавли» я отдал в стенгазету пединститута. Когда у меня стали получаться стихи, которые остались, я их отличал. Но на это приходилось много балласта.

В 24 года <к концу обучения в институте> я не нуждался в том, чтобы к кому-то прислониться. Из современников в это время мне нравился Булат Окуджава. Но личные контакты с Окуджавой были неудачны. Я пытался затащить его в Лианозово. Принес картину О.Рабина в «ЛГ», где он тогда работал, но ничего не добился.

Расскажите, пожалуйста, о Вашей первой публикации.

Первая публикация была в самиздатском журнале «Синтаксис».

Как вы на него вышли?

В «Синтаксис» в 1958 г. меня пригласил А.Русанов. Его жена Ира - двоюродная сестра жены Н.Глазкова. Это была игра в галерею; сделали вид, что это настоящее издание. 10+5. Были даже иллюстрации Е.Кропивницкого. Мы осознавали, что искусство обязано быть. Вышло 3 номера «Синтаксиса»: два московских, один ленинградский. Со временем видишь, что это было символическое деяние.

Сознавали ли Вы, что публикация в самиздате небезопасна?

Понимал, что это дело опасное. Ощущал себя отчаянным.

Оказал ли на Вас влияние кто-то из современников?

Глазков помогал своими стихами. С какого-то момента - с 1959 г. - стихи Г.Сапгира и И.Холина. Познакомился с ними я через А.Гинзбурга и А.Русанова. И увидел, что существует какой-то новый модус поэзии… Думаю, что А.Русанов повез «Синтаксис» О.Рабину.

В каком году Вы окончили пединститут? Чем занимались в дальнейшем?

По обстоятельствам я не стал писать и защищать дипломную работу. Меня пытались пристроить к детской литературе. Сапгир и Холин уже были пристроены. … Я отобрал то, что может пригодиться детям. Принес 12-15 стихов. На меня так посмотрели, как на последнего подлеца.

Ваши стихи очень отличаются от стихов других авторов по многим признакам.

У меня речь делает себя как стих: речь должна быть визуальной тоже. Пространственность в этом случае становится заметной.

Я не старался делать стихи какими-то раздерганными - хотел, чтобы речь дышала. Была надежда, что оживет слово. Поэзия - не стихосложение, а ожившее слово. Инерционность губит нюансировку.

Какова функция пробела в Ваших стихах?

Функция пробела-паузы - выделение слова. Голос определяет интонацию. Делал антипафосные стихи.

Что Вы понимаете под пространственностью речи?

Пространственность речи - это невыраженный вербальный звук.

Как возникают варианты Ваших произведений?

Вопрос кажется не совсем понятным. А чего ж бы им и не возникать? Возвращаешься к каким-то строчкам, смотришь: а ведь их можно продолжить… И раз, и другой. Или видишь: а тут бы надо бы и еще вот про что … Иногда это «продолжить» отменяет предыдущий вариант. Но иногда - встает наряду с ним. Когда предыдущий - не хуже.

Понимаю, такое может странно выглядеть в стихах про природу-погоду: тогда возможен вопрос - так какая же все-таки погода там на самом деле?.. Да и то: бывают в живописи, скажем, парные дневной-ночной, летний-зимний и т.п. пейзажи. Но если хоть и про свободу - почему нет? А откуда у Мандельштама его «двойчатки», «тройчатки»?..»

Видя, что Некрасов устал, на этом я остановилась, тем более что из разговора узнала о перенесённой Всеволодом Николаевичем операции на сердце (на остальные вопросы он ответил уже в Москве).

Назавтра досыпали мы уже в автобусе, который вёз нас на экскурсию в Тобольск. Человека с клапаном в сердце Всеволод Николаевич не напоминал, был достаточно бодр, проявлял интерес ко всем объектам, которые нам показывали. Тобольскую крепость с казематами, прославленными пребыванием в них Радищева и Чернышевского, конечно, стоило посмотреть. Мы даже заходили в какие-то камеры, «примеряли» их на себя. Ничто не давало забыть о литературе. Говорили о том, сколько книг побывало в заключении, и тому подобном.

Главное, однако, ждало впереди - тот вид, который открывался с обрыва за стенами крепости: это было место слияния двух сибирских рек - Оби и Енисея - на фоне безбрежного воздушного простора и кромки леса вдали. Пейзаж производил впечатление необычайной мощи и красоты и словно двинулся нам навстречу. В нас будто ударила, пронзив насквозь, прекрасная молния. «Да-а-а… - выдохнул Некрасов. - Самое красивое место в России».

Уезжали из Тобольска в каком-то потрясённо-благоговейном состоянии, говорить не хотелось.

Настал день отъезда. Наш самолёт улетал из Тюмени в Москву после обеда. Гостиницу, тем не менее, нужно было освободить. Оставив вещи у дежурной, Вс.Некрасов, Г.В.Зыкова, японка г-жа Такаги и я снова отправились в Тюменский художественный музей. По договорённости нам показали запасники. Наибольший интерес у Некрасова вызвали рисунки Е.Кропивницкого, если память не изменяет, карандашом, на больших листах. Всё же, мне показалось, Всеволод Николаевич несколько смутился, когда увидел на одном из них жену Евгения Леонидовича, Ольгу Ананьевну, совершенно обнажённую. Он привык видеть её в ином виде, а с этими рисунками ранее не был знаком.

Потом Некрасов, со своей стороны, представлял работы Ф.Инфанте, слайды которых, насколько я понимаю, привёз. Изображение проецировалось на экран, а Всеволод Николаевич образно характеризовал каждую картину. Когда затруднялся с определениями, помогал себе интонацией восхищения: «Как-то это так… здо-о-ро-ово сделано!».

Наконец, пришло время возвращаться домой. Радушные хозяева отвезли нас в аэропорт. В самолёте на этот раз сидели рядом: я с г-жой Такаги, за нами Некрасов с Зыковой. Г-жа Такаги показала фотографию своего сына с веером в руке. Зашёл разговор о мужских веерах. Некрасова заинтересовал тип веера, являющегося замаскированным холодным оружием: при всём своём невинном виде он состоит из пластин, остро заточенных по краям, и во время церемонной беседы, будучи неожиданно брошенным горизонтально, перерезает противнику горло. Наверное, Всеволод Николаевич подумал, что с аналогами таких вееров он в жизни встречался. Но настроение у него было неплохое, чувствовалось, что поездкой он доволен.

О том, что наше знакомство будет иметь продолжение, тогда я ещё не знала, хотя адресами мы обменялись.