Всеволод Некрасов / О Некрасове / Воспоминания / Нарочный прибыл

Нарочный прибыл

Никогда не забуду, как Вс.Н.Некрасов провожал меня в Ленинград осенью 1990 года. Это не было каким-то трогательным знаком внимания - он в поезд принес корректуру своей подборки для второго номера "Вестника новой литературы". Боже мой, что это была за корректура! Наборный текст весь оброс рукописными сносками, аппендиксами, перьями и крыльями. Это напоминало фотографию 3 на 4, к которой неумелый шутник-рисовальщик приспособил целую фигуру в рост. Некрасов пришел загодя, минут за двадцать, - на чтение корректуры ему было дано две недели, но закончить раньше он никак не смог. Таким образом, мне предстояло проникнуть в полумесячный творческий процесс поэта и усвоить его результаты за 15 с небольшим минут. Мы уселись в купе и принялись разбираться в сложной вязи слов, стрелок и опочий. За пять минут до отбытия добросовестный про водник попросил провожающих выйти из вагона. Некрасов ни на его призывы, ни на мои обещания во всем внимательно разобраться внимания не обратил. Поезд тронулся. "Ерунда, - сказал Сева, - сойду на следующей." Следующей была даже не станция Калинин, а Бологое. Когда я счел нужным безмятежному поэту об этом сообщить, он бросился к выходу с такой бранью, какой ни я, ни задержавшая нас корректура, ни издание, для которого она предназначалась, ни, наконец и тем более, железная дорога и ее флагман "Красная стрела", тогда еще гордившийся беспорочной службой с 1937 года, не заслуживали. Но заостренная адресность русской обсценной речи, не умаляемая местоимениями множественного числа и третьего лица, заставляла думать, что Некрасов ругает всех или, пользуясь выражением Платонова, "именует всю природу". А поезд уже набрал ход, и спрыгивать на ходу, как собирался Всеволод Николаевич, было попросту опасно. Тогда он рванул стоп-кран, движение состава замедлилось, и, не дожидаясь окончательной остановки, автор соскочил, завершив тем самым работу с редактором.

Многие из текстов, составляющих книгу Анны Журавлевой и Всеволода Некрасова "Пакет" мне более или менее известны. Однако конструкция этой книги придает каждой отдельной статье, взять хоть читанную "Экологию культуры" или только слышанный доклад "Блок, Мандельштам, Хармс", или другие, состояние какого-то нового бытия. Новизна эта возникает оттого, что составлена, вернее, расставлена книга, как сеть птицелова, охотника за пернатой добычей любого сорта, которому всякая птаха дорога. Не по жадности, а по интересу к механизму полета и щебетанья.

Авторский дуэт в «Пакете» явно присутствует в нескольких срединных статьях и распадается на соло Журавлевой в начале и соло Некрасова в конце. У Журавлевой - Тютчев, Некрасов, Лермонтов, Островский, Пушкин, Салтыков-Щедрин, традиционные, казалось бы, темы, но взятые всякий раз в каком-то неудобном для советской науки повороте, с привкусом какого-то такого опыта, который классическому историко-литературному исследованию не к лицу. Например: «Разумеется, Тютчев не мог, воскликнув «молчание!», попросту предложить читателям «Современника» пробел вместо страницы печатного текста». В этом «разумеется» звучит не ирония, а редкостная непосредственность, позволяющая увидеть, что предел авторского размышления о Тютчеве находится не в конце XIX века, не в символистах, не в Мандельштаме, а в стремлении поэзии к тому состоянию, в котором другой поэт уже «разумеется, может». Такой расширительный взгляд на вещи у Журавлевой несколькими совместно написанными статьями отделен от совсем уже безграничного взгляда Некрасова, не делающего разницы между написанным вчера, 30 лет назад или 150 лет назад. Сама структура книги настоятельно подчеркивает отсутствие в сознании авторов условных границ между эпохами, поэтиками и манерами. То есть, беря последнее (манеры), в качестве примера, мы видим как корректный научный дискурс плавно перетекает в исторический экскурс, а затем приобретает, позволю себе сказать, бытовой ракурс. Просматривая содержание "Пакета", замечаешь, что на его обложке, словно на экране, высвечиваются все новые и новые реквизиты: адреса отправителей, адреса получателей, разные печати и штемпеля, даты, шрифты, почерки. Почтовое отправление постепенно превращается в модель почтового космоса.

"Пакет" разворачивается, как сложное драматическое действо, в начале которого зритель видит на сцене мирный библиотечный зал, погруженный в тихо шелестящую, слегка покашливающую и пошептывающую тишину. Вдруг - яркий свет, рокот медленно прогуливающейся толпы, шпалеры портретов на стенах, стремительно отрастающий хвост очереди в буфет - театральное фойе. И новое превращение - среди великосветско-тонной беседы людей во фраках одна острая реплика, другая, язвительный монолог, спор, шум, крик, трубный глас - все это в исполнении одного человека. "Горе от ума"? Чацкий на современной сцене? Да, и настолько современной, что герой набрасывается уже не на фамусовско-скалозубовское окружение, а на своих потенциальных закадровых сторонников: двоюродных братьев, племянников и пр. и разоблаченных в самом действии предательски конформных горичей и сбрендивших от просвещения репетиловых. То есть Чацкий восстает уже не против "века минувшего", но против "века нынешнего".

Существует удобное с точки зрения хороших умственных манер противопоставление: Пушкин - Чацкий, - в сущности, оно понимается как неодобрительное отношение Александра Сергеевича к "брызганию слюной", в котором он упрекает Александра Андреевича. Получается, что иронист и скептик Онегин противопоставлен простодушно пылкому Чацкому, и это позволяет, зажмурившись, проскочить мимо немодного идеологизма последнего прямо в сферу признанного острословия. А.И.Журавлева, тем не менее, в статье "Герой времени в русской литературе XIX века", казалось бы, вдоль и поперек вспаханной теме придает новый поворот, говоря о "фактуре" образа "героя во фраке" и показывая, что насыщенность этой фактуры создается не вытеснением одних черт другими, но их слиянием. "В литературе, как нам кажется, - пишет Журавлева, - формирование такого героя связано прежде всего с поэзией Пушкина (и лирической, и с "Евгением Онегиным") и, может быть, особенно четко этот тип определился и оформился в образе Чацкого. Грибоедов и Пушкин запечатлели момент обретения языка и облика русским человеком нового времени."

Теперь представим себе Грибоедова (или Чацкого), эти тезисы разделяющего, но внезапно обнаруживающего, что в создаваемой кем-то культурной картине "нового времени" его нет. То есть в наблюдаемой - есть, а в создаваемой - нет. И мы получаем "Пакет".

Менее всего важно, в какой степени объективно то ощущение, которое заставило пакет наполнить, заклеить и отправить. Субъективная острота этого ощущения, находя свое выражения в реляциях и меморандумах, составляющих третий раздел "Пакета", становится началом объективирующим. "Григорьев писал когда-то, что пусть не литература боится критики, а критика литературы" (А.Журавлева, Вс.Некрасов. "Экология культуры"). "Поскольку самый вопрос о справедливости и уважении, охране прав художественного факта не только в григорьевские времена, но и ныне в наши дни полностью пока решенным считаться не может..." (Там же). Сдержанность последней формулировки объясняется тем, что написано это в конце 80-х годов и вдвоем, но ее можно считать ключевой для всей книги и, в особенности, третьей части - соло Некрасова.

В уже упоминавшейся статье ("Герой времени ... ") Журавлева касается темы "скандала" у Достоевского как способа бурного разрушения фактуры персонажа, то есть "потери лица на глазах у читателя". Там же говорится о претензиях Ставрогина на "мировой рекорд скандала - бесконечное увеличение сил, созидающих фактуру и сил ее разрушающих".

В.Н.Некрасов свою партию выстроил как нарастающий, доходящий до кульминации, приутихающий и снова разгорающийся скандал. Фокус лишь в том, что магнитными полюсами этой бури становятся не наработанные культурой схемы, опосредствованные беллетристическими сюжетами, а сам процесс выстраивания культурных схем в его наиболее драматическом варианте: подмены схемы правдивой схемой лживой. У человека, прожившего в литературе 40 с лишним лет, естественно возникают свои ориентиры и опорные точки, и сознательно или по незнанию предпринимаемые попытки их смещения и затушевывания он воспринимает как "гносеологическую гнусность", выражаясь по-набоковски. Ситуация такова, что, однажды вступив в спор, человек последовательный вынужден его продолжать, независимо от того, какие формы этот спор принимает. В случае с Некрасовым превращение спора в беспощадную битву определено причинами и психологическими, и теоретическими, и творческими. Во-первых - неукротимая жажда правды и справедливости и ярость при с любом отступлении от них, тем более кажущимся корыстным или корыстью поощряемом. Во-вторых - как было сказано выше, экология культуры (см. "Экология культуры"). В-третьих, Всеволод Некрасов - поэт, всем своим существом обращенный к внутренним формам слова, сцепление и переплетение которых образует стержень его поэтики. Историю классического искусства, историю искусства новейшего, литературную критику, оценки, гласные и негласные иерархии, настойчивое упоминание одного и умолчание о другом, обрезание генетических корней, нарушение приоритетности - все эти вербальные или бытовые контексты существования искусства поэт Некрасов воспринимает прежде всего как явления языка и факты речи. Поэтому любой, вопиющий или едва заметный, факт нарушения языковой логики в его сознании предстает в ореоле катастрофических последствий. Утешительное для многих соображение, что время всё расставит по своим местам и всех рассудит, недействительно для поэта, превыше всего ценящего живую ткань речи. Горячечная погоня за правдивостью этой речи тысячекратно повышает градус литературно-бытовых реакций, превращая арену литературной борьбы в поле жизненной битвы.

Названия некоторых текстов, собранных в "Пакете", звучат девизами, начертанными на боевом щите: "Что это было", "Обязанность знать" - или именами заклятых врагов: "Ардерграунд", "Наука как не знать", "Блат" и т.д. Имена же врагов как имена собственные вошли в инструментарий поэта Некрасова уже давно, их список только все более расширяется и все более прихотливой и сложной аранжировке подвергается. Некрасовское "имяславие" - пример закономерного, последовательного и продуктивного расширения авторской поэтики, которую можно было бы назвать "морфологической магией". Внутри этой поэтики полыхает и гудит раскаленная плазма некрасовского скандала.

Авторы "Пакета" предприняли попытку создать еще один образец "романа с ключом", разнообразных примеров которого мы знаем немало: "Аббатство кошмаров", "Село Степанчиково". "Бесы", "Золотой ключик", "Театральный роман" и т.д. и т.п. Вся разница лишь в том, что сам ключ никуда не спрятан, вовсе не замаскирован, и на наших глазах авторы передают его друг другу. Что касается читателей любого рода: читателей неосведомленных, частично осведомленных, свидетелей действия, его участников, наконец, главных героев, то им и ключа не надо. Все помещения открыты, все документы предоставлены, вопросы заданы, оценки расставлены, обвинения сформулированы, приговоры произнесены. Таков жанр, такова композиция. На что же расчет?

Определенно не на тех, кто станет глумливо осведомляться у Д.Л., Б.Г., В.Е., Т.К. или кого-то еще из постоянных героев "Пакета": "Читали, как Вас Некрасов отделал?". Или подобострастно подлаживаться к авторам: "Эк вы их!". Все, мне кажется, иначе. Громко и внятно высказаны некоторые соображения, заданы вопросы, даны ответы. Каждому, кто сочтет всё это до него касающимся, открывается возможность отвечать, спорить, возмущаться. Но в контексте "Пакета". Пока что, в течение двух лет со дня его отправки, ситуация соответствует ремарке, завершающей третий акт "Горя от ума". (На всякий случай напоминаю: "Оглядывается, все в вальсе кружатся с величайшим усердием".)