Всеволод Некрасов / О Некрасове / Воспоминания / Каких-то десять лет...

Каких-то десять лет...

Просто мистика - казанская мистика... Как в поэме Всеволода Некрасова, где есть строфы, состоящие почти из одного этого слова: «Казань Казань Казань\ Казань какая Казань\ Казань какая \жизнь\ Казань какая Казанька»...

http://magazines.russ.ru/znamia/2009/9/ne10.html ;

http://www.levin.rinet.ru/FRIENDS/NEKRASOV/2007-2009.html

Мало того, что я родилась и училась в Казани, написала повесть о своей школе, и эта казанская повесть была опубликована журналом «Казань», спустя почти 30 лет после написания, - мало этого всего - « Казань» ещё оказалась и поэмой! Причём поэмой моего давнего, давнего друга.

Впрочем, он, наверное, обо мне думал не так. Ведь он не рассказывал мне, что когда-то жил в Казани.

Совершенно случайно, бродя по интернету в поисках статьи о журнале «Казань», которая, сказали мне, была в сентябрьском номере журнала «Знамя», в оглавлении номера увидела: «Казань»... И имя автора. И я перестала сомневаться, - друг ли я ему.

Чисто профессиональное знакомство,

или Внутренние рецензии Севы Некрасова

Мы встретились с Севой в потоке почты журнала «Пионер» в 1972 году. Оговорюсь - литературной почты.

Хоть рукопись моей первой книжки под названием «От весны до осени» была передана главному редактору журнала моей старшей подругой, давно знакомой с ним, и он обещал быстро прочитать, - проходил месяц за месяцем, а он, видимо, всё читал. Я изнывала в неизвестности и ужасе.

Раза два редактор был побуждаем моей подругой.

Наконец, меня пригласили в кабинет Станислава Фурина. Меня там встретил заведующий отделом литературы журнала и вручил листочек , пробормотав быстро: «Вот, прочитайте пока. Это рецензия...».

Я читала, не веря своим глазам... Выходило, что я написала нечто, «чего давно не было в нашей детской литературе, а, пожалуй, и взрослой...». И даже несколько небольших критических замечаний сопровождались сожалением, мол, «для прозы такого уровня...».

Скажу репликой в сторону: я писала эту повесть чисто для себя, для спасения своей души. Даже не понимала, чтó я написала, и потому сначала дала почитать рукопись дочке своей подруги, 14-летней Олечке Кошелевой. И попросила её: «Скажешь, когда прочтёшь, похоже ли это на книгу». И она мне сказала: « По-моему, - да. По-моему, так книги и пишут...» Только после её одобрения дала рукопись подруге: «Это надо печатать», - решила она. И так возник «Пионер»...

Читаю подпись синим «шариком»: В.Некрасов...

Какой, - думаю, - В.Некрасов? Виктор? Но он то в Италии, то в Америке... Что ж он, пионерскую почту читает...

Тут входит главный редактор, садится на своё редакторское место и торжественно говорит, что журнал «Пионер» опубликует мою повесть, что редакция получила на неё положительную рецензию.

Тут я и спросила: «В.Некрасов? А кто это?»

Редактор ответил, что это Виктор Александрович Некрасов, автор известной книги «Приключения капитана Врунгеля» - настоящий коммунист, уважаемый в нашей партии человек и писатель, потому - его мнение чрезвычайно важно для редколлегии журнала...

Я всё-таки успела заметить, что на мой вопрос хотел ответить и зав. отделом литературы, совсем молодой человек. Он как-то двинулся на своём стуле, открыл было рот, но потерял секунды на это приготовление, и редактор опередил его.

Когда мы с Сергеем Ивановым (так звали завлита) вышли из кабинета и спустились на этаж ниже, где размещалась редакция, в которой я работала, Серёжа стал хохотать, приговаривая: «Ох, хорошо, что я вовремя рот закрыл! Дал шефу высказаться!».

Оказалось, что... Оказалось, что редактору так и не удалось самому прочесть рукопись, и он отдал её Сергею. Но и тот не стал читать, а присоединил её к куче рассказов, повестей и писем, касающихся литературы, которые он отдаёт для анализа и ответов Севе Некрасову, то есть Всеволоду, своему другу. Таким образом Некрасов может немного заработать. Но главное, Сергей доверяет безошибочному литературному вкусу друга больше, чем своему собственному. И вот теперь, чтобы скорее напечатать мою повесть, которая так поразила Севу, он снимает публикацию своей повести, запланированную в журнале на текущий год... «Пока шеф под очарованием имени Виктора Некрасова», - добавил он, снова заливаясь смехом.

Я была потрясена таким великодушием и робко предположила, что можно же просто в следующих номерах напечатать его повесть. «Да нет уж! - легко отмахнулся Сережа. - Моя повесть тоже про девочку, как и твоя. Так и называется - «Повесть про девочку». Должна же быть пауза - не всё про девочек, а?» - он смеялся и выглядел совершенно счастливым.

«Вот это люди в “Пионере”», - подумала я.

...Люди в «Пионере» с такой подачи Севы Некрасова не только у себя напечатали повесть, но и в издательство «Детской литературы» снесли сами.

Вот там довольно долго «сказка сказывалась» - сопротивлялось начальство редакции литературы для среднего и старшего возраста: дескать, маловато социально-патриотического накала. Так что пришлось рядовым редакторам обратиться к очень большим авторитетам: В.А.Каверину и В.П.Катаеву. В те времена авторитеты такого уровня всё-таки могли перевесить мнение издателей. А эти писатели (сами того не ведая) были заодно с Севой Некрасовым. С его мнением. Так что в 1976 году вышла моя первая книжка с катаевским напутствием, и даже в жестком переплёте.

Серёжа Иванов повёл меня знакомиться с Севой. Поехали в Сокольники, где жили Сева и Аня Журавлёва, его жена, его друг и ангел-хранитель.

«Если б не встреча с Аней, - говорил мне по дороге Сергей, - трудно представить, как бы жил Сева. Он ведь непримиримый. Максималист. Он говорит и пишет всегда так, как думает. Работать под чьим-то началом не будет. И никогда не работал ни в одном учреждении... Просто состоит в профсоюзе литераторов при издательстве «Художественной литературы», чтоб не оказаться «тунеядцем». А подрабатывает вот как у нас в журнале: отвечает на письма, иной раз что-то опубликует, редактирует. Аня у них фундамент жизни. Она филолог, как и он. О, у них всё замечательно... Дом, мир...».

На платформе метро Сокольники у первого вагона, если из центра ехать, нас должны были встретить Сева с Аней. Народу было - не протолкнуться: после работы ехали. Сергей пошёл к месту встречи, я в толпе отстала немного, вижу издали - какой-то человек смотрит на меня и улыбается. Это и был Сева.

Когда Серёжа стал нас знакомить, он сказал: «А я раньше её узнал: она стояла и улыбалась». А я подумала: « Это ты улыбался, потому я раньше узнала». Ну, спорить не стала.

Они оба с Аней были темноглазые, темно-русые. У Севы лицо с широковатыми скулами, с сильной, даже слегка выступающей нижней челюстью и впалыми щеками. Улыбка замечательно его красила, смягчала. У Ани же полноватое, чистого овала, лицо - само спокойствие и мягкость. Никакой косметики. Внимательный взгляд её никак не вмешивался в вашу жизнь, ничего не требовал от вас, не оценивал, не сравнивал и потому никак не стеснял. Она просто была внимательна.

О чём мы говорили в тот вечер? Ни о чём... Обо всём... О художниках - тех, чьи картины почти сплошь завешивали стены одной из трёх комнат, самой большой. «Это всё подлинники, - говорил Сева. - Это всё мои друзья...». Он называл имена, мне неизвестные: Володя Немухин, Эрик Булатов, Кропивницкие, Олег Васильев... Это уже потом я запомнила их. В тот вечер всё будто пролетало мимо меня, не задерживаясь в памяти...

Помню только странные стихи, которые читал Сева. «Это детские стихи, - сказал он. - Надо же, чтобы дети умели слышать слово. Слышать так, чтобы его звучание - вызывало у них ощущение... Ну вот это, например, - вроде игры в месяцы. В их названия и в их свойства, что ли...» И он прочитал свой «Календарь»:

И сентябрь

На брь

И октябрь

На брь

И ноябрь

Брь

И декабрь

Брь....

То есть, поняла я, все месяцы эти - бррь! - какие холодные...

А теплые - весенние и летние - те, кто как: кто на «арт», кто на «ель»... Так Сева все месяцы года перебрал... Точно: была бы интересная игра для малышей...

...У меня осталось ясное ощущение, что эта московская квартира, где не замечаешь ни мебели, ни утвари из-за необычных картин на стенах, и где читают стихи, не похожие на все, ранее читанные и слышанные, - живет сама по себе, отдельно от остальных домов и улиц, и даже отдельно от самого дома, ничем с ним не связанная... Она парит над столицей, лёгкая, особенная...

А характер Всеволода Николаевича открылся мне вполне на обсуждении теперь уже книжки про девочку Дашу (1) , которую он обнаружил для журнала «Пионер».

Обсуждение устроило Бюро творческого объединения детских и юношеских писателей ССП (Союз Советских писателей) 31 января 1977 года. Народу собралось много. Пришли и детские, и юношеские писатели, и критики, и из «Пионера» журналисты, и из моей «Работницы» болельщики за меня.

Очень было доброжелательным и лестным для автора обсуждение, что и говорить. Даже как-то неловко было при этом присутствовать.

Вот, например, Симон Львович Соловейчик (ныне покойный), писатель-педагог, чьей главной мечтой была мечта о свободном творчестве в школе всех -- учителей и ребят, и он со страстью писал о таких педагогах, о таких школах... Может быть, читатели журнала вспомнят, что именно он был организатором новой газеты для учителей и родителей - удивительно свежей по мыслям, журналистскому мастерству и даже по самой организации материала. Называлась «Первое сентября». Газета была, конечно, возникла гораздо позднее... Но и тогда Сима Соловейчик, так звали его друзья, был далеко впереди «текущего момента» общественной нашей жизни.

Так вот он сказал, «что сам себе не верил: начав читать, не мог оторваться, пока не кончил. И это произошло со мной в наши дни, над нашей сегодняшней книжкой...». Он назвал повесть «вневременным произведением для детей...».

Я пишу это сегодня не из желания потешить своё авторское «эго», а для того, чтоб передать атмосферу, которая складывалась в «Мастерской» до определённого момента, а складывалась она как раз в таком духе...

Момент определился, когда слово взяла одна писательница, критик и тоже, как и Сима, педагог, Лариса Исарова. Я не знала её до этого вечера.

Её речь произвела эффект проклятия Злой феи на балу в замке Спящей красавицы. Хоть она и назвала повесть «поэмой в прозе», но тут же определила, что «она не для детей, а для знатоков-любителей, типа Катаева...». И что писательская судьба автора на этой книге и завершится...

Тут «Мастерская» в массе своей запросила слова... Дали слово одной молодой маме. Она, отвечая Исаровой, ссылалась на своего сына пяти лет, который «ждёт не дождётся, когда ему почитают про Дашу».

А потом встал Всеволод Николаевич, тогда - просто Сева Некрасов, и сказал, что думал: «Хорошо, что вас нет хоть во взрослой литературе, - сказал он Исаровой, - а то бы и нас вы разобрали по ранжирам возраста и профессии и назначили каждому его чтиво...».

Так он снял чары Злой феи, явившись настоящей Феей Сирени. И ещё он вернул мне веру в себя, или, если сказать проще - право писать так, как у меня получается, ответив тем, кто сомневался: «Нечего тут учить автора. Все тут твердят о её слоге. Слог, мол, её балансирует. <между детским и взрослым восприятием. - Т.П. > Она балансирует не как канатоходец, который может обучиться лучше или хуже, а как лунатик, который идёт по краешку пропасти и не сорвётся. И не надо её окликать».

Может быть, кто-то был и не согласен с его приговором, но никто ему не возразил, - так убеждённо он сказал.

Я не случайно выделила шрифтом Севин ответ Исаровой. Сразу было понятно, что не меня одну, автора понравившейся ему книжки, - отстаивает он, но всех (недаром он сказал «нас»), кому свёртывают голову стражи единомыслия и единостилья. Что в детской, что во взрослой литературе. Всеволод и сам на себе испытал, и не раз, как в издательствах от имени детей авторам надменно заявляют: «Дети этого не поймут». Тот самый его «Календарь», который здесь цитировался выше, был отвергнут под этот припев.

Целостность натуры Севы Некрасова была такова, что эта его ненависть ко всякому насилию над личностью человека, тем более творческого, - могла вспыхнуть по самым ничтожным поводам. Ничтожным - с точки зрения обычных законопослушных граждан, какой я и была.

Мне не забыть, как он бушевал, когда я сказала ему, что пришлось написать новую главу в книжку, «чтобы, - как сказали мне в издательстве, - усилить тему труда взрослых в совхозе, где живёт героиня повести, Даша Плетнёва». И предупредили, что без такой главы они не могут издать книжку. «Ты хоть понимаешь, что это насилие над тобой! Это надругательство над жизнью! Да как бы ты ни написала эту главу, может, и хорошо, я не буду её читать!»

Я так и не знаю, читал ли он главу «Аристократки». Это о работе Дашиной мамы, зоотехника-селекционера: как сохраняют в совхозе элиту - знатные, то есть породистые, семейства свиней.

«А ты думала, только у твоих Айвенго знатные родственники?» - спрашивает мама Дашу.

Севу отвращала малейшая погрешность против справедливости, даже мимолётно мелькнувшая в твоём тексте. В той его рецензии на повесть о Даше главный упрёк автору был по поводу эпизода с совхозным ветеринаром. Страшный эпизод: ветеринар на глазах девочки, смотревшей из окна, убил её щенка - за ноги головой об угол дома...

Чтоб уж не было сомнений, какой этот ветеринар подлый человек, автор мимоходом сообщает, что в совхозе стало известно: на фронте он предал своих товарищей. Известно стало от почтальонши: такое письмо из его военной части она принесла жене ветеринара... И та ей рассказала...

Вот Сева мне и выдал... «Это навет на человека, всё построено на каких-то сплетнях, - просто стыдно читать. Пусть и жесток этот ветеринар. С такой лёгкостью приговаривать... Какие-то аналогии это вызывает...Не те...»

Я, разумеется, выкинула из рукописи этот выкрутас с «письмом из части», с большой признательностью моему критику.

Но в следующей его рецензии - на последнюю часть трилогии о Даше Плетнёвой (2) - я не согласилась с одним его возмущённым замечанием. Сева усмотрел авторскую чёрствость, да просто душевную грубость, в изображении сцены «насилия»: мальчишки - а они друзья - поддразнивают друг друга, а потом тот, который разыгрывает «обиду и месть», догоняет хохочущего «обидчика» и, применив милицейский захват, ведет его к товарищам, среди которых и девушки.

« Как ты не понимаешь, - говорил мне гневный Сева, уже устно растолковывая свои замечания, - что это глубочайшее унижение для парня! Милицейским захватом... На глазах у девушек... И ты это подаёшь, как... просто как игру, баловство...»

Сева отказывался принимать сам факт, что это и в самом деле была игра, абсолютно дружелюбная имитация и погони, и захвата, и самой «дразнилки». - Так болезненно он реагировал даже на видимость насилия. Согласия с насилием.

Да, повесть эта - последняя часть трилогии про Дашу - «Было - не было...» оказалась трагической в моей судьбе. Можно сказать, что почти сбылось пророчество Ларисы Исаровой: как та Спящая царевна из сказки, спала Даша Плетнёва из этой, третьей, части в моём шкафчике для рукописей без малого 30 лет. И только заклинание Феи Сирени спасло её от окончательного забвения. Но сама добрая Фея этого так и не узнала.

Трагедия постигла и саму рецензию Севы на последнюю часть трилогии. Случилась почти детективная история с обманом, с незнанием обстоятельств обманутыми героями, с непониманием, недоверием между ними, и, наконец, обидой и непрощением.

Сева усмотрел в моём поведении то самое согласие с насилием, отказ от борьбы. Он не мог простить мне это. Так в 1982 году прекратились наши отношения, продолжавшиеся всего-то десять лет.

Вот эта история вкратце. - Рукопись третьей книги была отвергнута издательством «Детская литература». Все три внутренних рецензии оказались отрицательными. Это были жестокие отзывы. Не рекомендовалась даже доработка. Отказ - навсегда.

Сева удивился, услышав о трёх отрицательных рецензиях: «Моя-то была положительная. Мою ты читала?».

Так я узнала к великому моему удивлению, что и Некрасову дали на рецензию мою повесть, и он рекомендовал её к печати, хоть замечаний и у него было много.

Чтобы не терять времени даром в ожидании, когда я получу его рецензию, он прошёлся со мной по каждой страничке рукописи и показал все свои замечания и предложения. Я была ему благодарна. Но остро поняла: ничего не хочу переделывать. Ясно же: если издательство пошло на такой обман, дело с публикацией безнадёжно.

Да, я была сломлена. Но не желал сдаваться Сева: «Ты пойди в издательство и потребуй у них мою рецензию. Ну и что, что я тебе всё рассказал! Я для тебя писал, не для них. И потом пусть знают, что мы знаем - они смошенничали. Вот и всё».

И я обещала Севе, что потребую его рецензию у редактора, которая обманула и меня, и его.

Однако пока я собиралась с силами, чтобы пойти за этой рецензией, Всеволод Николаевич Некрасов поставил на мне крест как на человеке достойном. Раза два он позвонил мне, узнать, как мои дела. И - всё. Он так и сказал последний раз: «Ну, что ж... Тогда - всё...».

Может быть, через месяц, может, уже через два я забрала рецензию. Редактор даже не смутилась, возвращая её мне: «Всё равно она бы ничего не изменила», - сказала она небрежно.

Прошли , как пишут в романах, годы и годы... У меня вышли новые книги, уже «взрослые»... Одна и детская - вроде сказки, про петуха, который почти что стал человеком... Подумала тогда - может, позвонить Севе? Послать книжку. Наверное, ему понравится... Но решила, что те десять лет - уже завершённый сюжет.

За эти годы иной раз попадалась мне под руку старая рукопись. Открою, почитаю там-сям. Живые места... Но - толстая рукопись... Лень.

И вот однажды открыла я Севину рецензию. И меня словно окатило живой водой: такой верой в мои силы хлынуло и от его ругани, и от его похвал, и от абсолютного его убеждения, что книга - нужна, что надо её сделать, что я это смогу очень просто!

Почему я не чувствовала так в то давнее время, когда мы с ним «проходили» по его заметкам в моей рукописи? Наверное, была обезволена тем коварством издательским... Впала в апатию. Не понимала. Не чувствовала.

Да, как говаривал Корней Иванович Чуковский, - в России надо жить долго... Время прошло, испарилось злое чародейство. И в самой нашей стране. Теперь я могла не прятать настоящую правду о судьбе Дашиной подруги, по чьей жизни прошелся 37-ой год, отняв у неё отца.

В том, первом, варианте повести бедность её семьи объяснялась иначе: будто бы отец пропал без вести на фронте, а семьям таких солдат не полагался денежный аттестат. Об отце самой Даши правду и не скрывала, - ведь с него сняли клеймо «враг народа», и он вышел из тюрьмы ещё до войны. Это ж хорошо...

И другое я увидела, будто свалила с меня морока: вся правка-переделка сводится к сокращению текста! И я села за весёлую работу, высвобождая главную линию: дружбу двух подруг, - от лишних подробностей, лишних глав. Стройной стала моя повесть о казанской женской школе №90, «похудев» чуть ли не на треть.

Я всё собиралась позвонить Севе, сказать ему о чуде, совершённом его рецензией спустя столько лет после написания, поделиться открытием, что и рецензии - добрые рецензии - не горят... И прособиралась. Ох, нельзя откладывать добрые намерения...

Думала: лучше сразу подарю ему все четыре номера красивого журнала «Казань» с той самой повестью про Дашу.

Так думала весной 2009 года, в апреле. А Севы не стало в мае.

И вот в октябре того же года в интернете получаю как привет от него - его поэму «Казань». И посылаю ему ответ этими воспоминаниями. Опять же - через Казань и с помощью «Казани».

Да, чисто профессиональное знакомство продолжалось каких-то десять лет. Но всё, идущее с тех пор время, я считала Севу Некрасова своим другом. И никогда не него не обижалась.

1. Повесть «От весны до осени», 1976, издательство «Детская литература», Москва.

2. Повесть «Было - не было…», опубликована в журнале «Казань» в 2009 году, №№ с 4-го по 7-ой.