Всеволод Некрасов / О Некрасове / Воспоминания / Как сказать

Как сказать

Осень, началo 2000-х годов. Переполненный кинозал. Было это, кажется, в ЦДХ. Показ слайдов Франциско Инфантэ. После показа скромная дискуссия. Публика благодарит художника и в не меньшей мере организаторов вечера. В передних рядах поднимается, или скорее выпрыгивает мужчина лет семидесяти в джинсовом костюме, и с незабываемой интонацией и точностью начинает задавать вопросы, которые по ходу дела словно вынуждено становятся риторическими. Публика шепчет друг другу ... СКАНДАЛ.

Разве это скандал? Человек говорит о том, что забывают про выдающихся художников, что их не выставляют, что о них ничего не пишут, не печатают... Разве это называется скандалом? Но на самом деле, важнее рассуждений о том, что, и главное, где (в смысле, в какой стране) можно считать скандалом, оказался для меня вопрос ... кто этот так называемый скандалист, речь которого словно завораживает.

Это и был Всеволод Николаевич Некрасов, всегда принципиально настаивающий на том, что надо знать «что делать // что говорить // как сказать». И эти слова, которые человек не мог себе не сказать, глядя на абсурдную ситуацию, которой однозначно был этот так называемый скандал, оказались именно некрасовскими словами, словами, которые так хочется присвоить, словами, к которым можно присоединить опять же некрасовское и еще более принципиальное «как сказать, чтоб не соврать». Данные стихи звучат для меня не как вопрос, причем не только из-за отсутствия вопросительных знаков. Наоборот они звучат именно как неоспоримое утверждение, в котором произносивший их глубоко убежден. Утверждение, которое не должно касаться только говорящего, оно обращено ко всем без исключений. По отношению ко всем, может быть, это и есть утопическое требование, по отношению к самому себе это единственный способ самосохранения. Эта убежденность в сказанном, последовательность в поступках, впервые обратили мое внимание на Всеволода Николаевича и его творчество ... свободное не смотря ни на что, свободное по своей природе.

Некрасовское «как сказать» стало для меня навсегда своего рода эпиграфом к его творчеству в целом. К творчеству, которое является непрерывным поиском свободы в пределах возможного, живой речи в рамках данностей языка. Языка, который, по словам Некрасова, выучить можно, между тем как речью надо овладеть. Так как речь для него всегда была живым организмом, который, как все живое, время от времени переживает самые разные болезни. В то время как западные конкретисты превратили письменный стол в операционный и словно занялись лабораторными экспериментами над возможностями языка, над тем, сколько язык выдержит, сколько еще стерпит, Некрасов занялся лечением речи, зная, что язык стерпит любой произвол, а вот речь нуждается в помощи, что надо «...изживать ее беды ею же». Поэзия Некрасова это не только вера в способность речи снова и снова обновляться, это скорее глубокое уважение к ней: «речь / как она есть» и, прежде всего, «речь / чего она хочет». Некрасов словно выбирает из языковых возможностей только то, что осталось живым в повседневной окаменевшей речи, и это именно и есть то, чего речь хочет.

В связи с этим вспоминаются долгие вечера за столом с Всеволодом Николаевичем и Анной Ивановной в их квартире в Сокольниках. В квартире, где можно было увидеть картины тех художников, за права которых на существование в истории русской культуры Всеволод Николаевич не прекращал бороться, где можно было услышать не только стихи самого Некрасова, где Некрасовым читались, например, Сергеев с Соковниным, где велись разговоры про советские комедии, где среди сугробов бумаг вспоминали о детстве Анны Ивановны и Всеволода Николаевича, где было всегда уютно. После как всегда богатого обеда и разговоров про жизнь мы сидим, пьем чай, едим сладости и молчим. Однако это молчание продолжительностью в минут десять не вызывает ни чувства неловкости, ни неудобства. Эта тишина всегда казалась именно некрасовским поиском живого слова, не смотря на то, что в данный момент оно могло быть найдено и произнесено не обязательно Всеволодом Николаевичем, а кем-либо из присутствующих. Некрасовским такое из тишины тщательно подобранное слово становилось именно потому, что оно было живым, найденным по принципам (поэзии) Некрасова. Как если бы Некрасов учил своих собеседников никогда не говорить лишнее.

Когда в этой тишине неожиданно звучали слова самого Некрасова, не всегда сразу становилось понятно, продолжается ли разговор, или Всеволод Николаевич начинает читать свои стихи. Так как манера его говорения, его особая, прерывистая интонация, на которую всегда приходилось иностранцу, а может быть, и не только ему, специально настраивать слух, никак не отличалась в обыкновенной речи и стихах ... все им произносимые слова подбирались с той же аккуратностью и заботливостью. Как, скажем, в стихотворении, в котором из белого листа, где-то ближе к его середине, словно вырывается на поверхность точка, знак пунктуации, заканчивающий какое-то высказывание, и чуть дальше за ней следует одно единственное, самое весомое слово «однако», как будто бы полемизирующее со всем выше сказанным, но слухом не пойманным, и на бумаге не запечатленным ... может из-за своей незначительности по сравнению с возражающим «однако».

Родство живой повседневной речи и речи поэтической в стихах Всеволода Николаевича стало для меня очевидным, когда тот прислал мне только что написанную композицию «Луна / Тишков». Все случилось следующим образом: опять же осенью, но на этот раз 2005 года, я привезла Всеволоду Николаевичу номер чешского журнала Вавилон, в котором печатались его стихи в переводе на чешский язык. В журнале были также иллюстрации Леонида Тишкова, на что Всеволод Николаевич мог реагировать самым непредсказуемым образом, как мне тогда казалось. На минут пять он исчез в своей комнате, и когда снова появился в прихожей, на руках у него лежал шикарный каталог только что выставленной ярко светящейся «Частной луны» Тишкова. Весь вечер потом Всеволод Николаевич посвятил беседе о тишковской луне. И как-то стало жалко, что эти разговоры и меткие замечания никто другой, не считая кошку, не услышит. Итак, я попросила его, записать эти слова, написать что-то вроде рецензии или эссе в один чешский журнал. Спустя два месяца Всеволод Николаевич присылает свой текст с небольшой заметкой: «Получился вот такой текст ... более менее стиховой». И когда я открыла файл, этот «более менее стиховой текст» оказался длинной поэмой, еще точнее, чем в тогдашнем разговоре, комментирующей произведение Тишкова. И это были самые обыкновенные, бытовые слова, никакой не набор обязательных поэтических слов, который Всеволод Николаевич однажды приравнял к «словарю полинезийца», который может выучить любой грамотный человек. Это опять же были живые, или скорее, к жизни пробужденные слова, мимо которых человек в повседневной жизни проходит, не замечая их. Это и было некрасовское знание того, как сказать.

Хотя присвоенное мной некрасовское «как сказать», как все это сказать, сейчас звучит как вопрос, на который могут быть ответом только стихи Всеволода Николаевича Некрасова: «поживем // поглядим / может и увидим // будем / будем // а не будем / не будем // попробуем // посмотрим / посмотрим /// помрем / помрем // не помрем / не помрем».