Всеволод Некрасов / Анна Ивановна Журавлева / Воспоминания / Четверть века спустя и раньше

Четверть века спустя и раньше

Семинар. Университет. Музей

 

А начиналось все в году 1973, когда на 2-м курсе филфака МГУ нужно было выбрать специализацию и семинар. Тогда я (и не я одна) заслушивались лекциями В.Н. Турбина и заглядывались в сторону его семинара, но если лекции были общедоступными, то к семинару было не подступиться. Однако моя приятельница и сокурсница попыталась и получила не то, чтобы от ворот поворот, но что-то вроде совета: Лермонтовский семинар А.И. Журавлёвой, куда мы с ней и направились. За совет тот, хотя и не мне данный, по сей день благодарна.

На первом же семинаре Анна Ивановна представилась — с некоторым вызовом, по тем временам понятным, — ученицей В.Н. Турбина. Была она в ту пору уже кандидатом наук и совершенно самодостаточным ученым, но благодарность наставнику, более популярному, чем чтимому тогда на факультете, хранила.

Через год вместо Лермонтовского семинара был объявлен семинар по драматургии А.Н. Островского, охотников до творчества которого было в ту пору немного, и из предыдущего семинара в новом оказалась, кажется, я одна: не столько из-за Островского, сколько из-за Анны Ивановны. Занятия (скорее, встречи в учебной аудитории) теперь посещали уже не сокурсники, а — в основном — дипломники и вечерники, то есть люди более взрослые и сведущие. Разношерстная эта компания всерьез занималась темами самыми разными, драматургией А.Н. Островского отнюдь не исчерпывающимися, и все делали, в общем-то, что хотели. Даже такая удивительная тема как водевиль, который в иерархии жанров был низведен куда-то в небытие, оказывалась и признанной, и вполне почитаемой. Ни прессинга, ни обязаловки никто, кажется, на себе не испытал. Однако строгость и требовательность были и касались системности подхода и добросовестности, даже педантичности при изучении предмета. Темы не только не навязывались, но свободно варьировались и менялись в процессе работы.

Так, моя курсовая еще в первом семинаре незаметно из «Жанрового состава лирики М.Ю. Лермонтова» превратилась в «Жанр идиллии…» в творчестве того же поэта, а когда встал вопрос о теме по драматургии Островского, Анна Ивановна сказала мне:

- …Не имеет значения, что Вы сейчас выберете, потому что напишите все равно что-то совсем другое…

Так и получилось: даже и не помню уже теперь, какой была первоначальная тема, но вылилась она в работу о поэтике «Снегурочки», которая стала не только темой курсовых, но и диплома, а еще через много лет — главной, ударной инсталляции на экспозиции, которая в 1986 году открывалась в Щелыкове к 100-летию со дня смерти драматурга.

В ту пору я работала в московском Литературном музее и была привлечена к созданию той выставки как консультант.

dom

Экспозиционное пространство историко-литературного музея в усадьбе Островского — это огромный бревенчатый зал, предназначавшейся якобы для ресторана (этакий «трактир на обочине»), но волею обстоятельств превратившийся в выставочное помещение. Завершался зал стеклянной стеной. Через нее открывался вид на окрестности Щелыкова, на лес, провоцируя на Снегурочкины реминисценции, коих в коллекции музея Островского немало. Вот и превратилась эта стеклянная стена в смысловой и эмоциональный акцент экспозиции, посвященный пьесе, которую больше знают по опере Н.А Римского-Корсакова, и о чьем месте в творчестве Островского да и вообще в русской литературе как-то больше недоумевают, чем рассуждают. Как и другие культурно-бытовые фрагменты, вкрапленные в историческое, литературо- и театроведческое, повествование об Островском, установка, посвященная «Снегурочке», вызвала какой-то детский восторг Вс. Н. Некрасова. Сейчас, вероятно, те фрагменты, явно диссонирующие с юбилейным официозом (да еще посвященным не рождению, а смерти), определили бы словом «прикольно». Но тогда комиссия была поглощена размахом экспозиции, стильным художественным решением, представительностью коллекции, а культурно-бытовые инсталляции расценила как отражение народности творчества драматурга, особого значения им не предав. Но Анна Ивановна, входившая в организационный комитет, с удовольствием их отметила во время показа («презентации», сказали бы ныне) экспозиции комиссии. Она озорно и весело сверкнула глазами в мою сторону, обнаружив, что центральная установка экспозиции посвящена «Снегурочке», а потом приобняла меня за талию и сказала, смеясь: «Но хоть однажды в жизни это должно было пригодиться…».

Тот июнь после Черныболя выдался холодным и дождливым, с тучами комаров, но в день рождения Анны Ивановны 12 июня — прояснилось, а к 14-му, дню торжеств, разгулялось и стало жарко. Сдав экспозицию комиссии, мы отправились на пруд, где Всеволод Николаевич дежурил около вещей купающихся и очень беспокоился и даже сердился, что мы с Анной Ивановной долго и далеко плаваем в незнакомом месте, а она потом отмахивалась от него, шутливо ворча.

Было это 25 лет назад.

 

Автор: Татьяна Соколова (филфаковский выпуск 1977 года)

 

На фотографии: Литературно-театральный музей в Щелыкове